b000002139

— А если нас молония убьет? — вдруг спросила она, внезапно оборвав пение, и я представил, как округлились при этом ее глаза. С минуту она молчала. Но потом послышался ее счаст­ ливый, даже какой-то пьяный от счастья смех. — Выдумает же, глупая! Молония! Небо ясное, тучек нет, листочки не шелохнутся. Пойдем потихоньку, гу­ ленька. Я выждал некоторое время и выглянул из-за стога. По дороге между стогами удалялась высокая тоненькая женщина в белом, мелкими цветочками сарафане и такой же косынке, неся на руках что-то такое крохотное, что почти не было видно даже за ее узкой спиной. Если бы в эту минуту тучные стога стали бы рассту­ паться перед ней, а сквозящие солнцем дубы склонили свои вершины, я, пожалуй, не увидел бы в этом чуда. Дя д я Л е ня Случалось мне встречать бывалых людей, и смотришь— и свету он повидал и жил чуть не до ста лет, а знает все­ го лишь, что раньше «карасин» был копейка, а теперь рубль. У другого — любая история, даже про тот же «ка­ расин», непременно с искоркой. Не просто, значит, что до­ роже стал, а надо при этом собеседника поддеть, чтобы не очень нос задирал. Была такая история и у бакенщика дяди Лени, только не про керосин, а про пиво. Разопреет после ухи какой- нибудь начальственный гость из тех, что в изобилии набе­ гают на бакен к свежей рыбе, и скажет: хорошо бы холод­ ного пива потянуть и почему это, дескать, даже в городе его не стало вдоволь? А дядя Леня серьезно ответит: — Солод перестали сеять. Тот думает, и впрямь не слыхать, чтобы сеяли где-ни­ будь. И смотрит без улыбки дураком. Была история и про Удалого — востроухую подвижную собачонку с хвостом кренделем. Сначала и истории-то не было, а просто каждый день за обедом начинался разго­ вор с детьми: — Дурак твой Удалой, папа. Опять в деревню убежал. 165