b000002139

присутствием. Скоро можно было разобрать и слова песни. Не слышал я их раньше и, увы, не запомнил. Да и вряд ли это была какая-нибудь записанная собирателями песня, а не импровизация, вылившая в первых навернувшихся и полусвязанных между собой словах ласковый лепет матери над младенцем. — Устали мы с тобой, — послышался ее голос совсем близко. — Вон и носик у тебя весь в капельках. Гуля ты мой, гуля!.. Как и я, женщина была уверена, что она одна здесь, и разговаривала громко, не таясь. Она, видимо, присела у соседнего стога или на краю гривы в тени дубов, сопро­ вождая каждое свое действие смехом и ласковым ворко­ ванием. — Подожди-ка, мы пеленочки-то раскинем. Посучи ножками, посучи. Жарко гуленьке, жарко малому... Ох, — сказала она вдруг совсем будничным, даже чуть с хрипот­ цой голосом, — сколько стогов-то наметали! Возить не пе­ ревозить. — И опять певуче зажурчала: — Ну, что гулень­ ка куксится? Что милый куксится? Дать гуле молока? Некоторое время ее не было слышно, но потом, теперь уже совсем тихо и опять с какой-то детской прозрачностью в звучании голоса, она запела: — С гулей к папке пойдем, папка скажет: дура, мало­ го взяла, по лугам в жару пошла. А нам дома тошно, а нам дома скушно. Печь мы истопили, на крыльце сидели. Под крыльцом-то куры квохчут, тихо стонут. Курам тоже жарко... Гулин папка глупый, с нами распростился, в пойму закатился. Там болота пашет, пни, кусты корчует. Комары его грызут, покоюшка не дают... Так ли точно слово в слово пела она — не ручаюсь, но мне ясно представились и томительно жаркий деревен­ ский полдень с этим стонущим квохтанием разморенных кур под крыльцом, и молодая женщина с первенцем на руках, влекомая какой-то счастливой тоской через эти залитые солнцем луга к мужу, который, по-видимому, работал сейчас на осушке заречных болот, и даже их пред­ стоящая встреча с ворчливой перебранкой, скрывающей глубокую радость и горделивое любование друг другом... Размеры ее счастья, видимо, смутили ее самое, и жен­ щина попробовала испугать себя. 164