b000002139

Все готово еще с вечера. Переговариваясь шепотом, они быстро одеваются, выпивают по стакану молока с хле­ бом и выходят за ворота. Очарователен и странен город в предутренней тишине. Где-то звучно щелкают по мостовой каблуки одинокого прохожего; сама по себе, без ветра, вдруг прошелестит листва тополей; протрусит, опустив голову, не глядя по сторонам, собака, и оттого, что у нее есть какая-то своя, не понятная, не зримая людям жизнь, леденящий холодок мистического страха на миг обожжет с головы до пят, точно зто и не собака вовсе, а оборотень. Митя старается держаться поближе к дяде. Они спускаются по крутым окраинным улицам к реке, которая вся — с берегами, пло- томойками, реденьким ивняком, лодочными причалами — укрыта, как мокрой ватой, густым туманом. — Оп! — негромко кричит дядя в этот туман. И через минуту из него неуклюже вылезает огромная фигура, неся с собой крепкий запах махорки, пропотевшей одежды, рыбы. Мите удается разглядеть заросшее щети­ ной лицо с крупным носом, глубоко ушедшие под лоб гла­ за и дальше, до самой земли, только широченный тулуп с длинными болтающимися рукавами. — У-у-у, — радушно гудит фигура, приглядываясь к дяде. — Не отбило тебе, Егорыч, охотку впустую-то шляться? Я бросил. И фузею свою зятю продал... Нет той охоты, милок, а этой и не надо, напрасное дело. Митя преисполнен важности оттого, что дядю знают все охотники, знает этот лодочный сторож, и ему хочется как-то особенно подчеркнуть свою близость к дяде и ко всему дядиному. — Лай! — негромко, но строго зовет он и берет за ошейник Лая, который весь мелко дрожит от возбуждения. Дядя и сторож исчезают в тумане; отчетливо слышны на воде их голоса, гремит лодочная цепь, стучат уклю­ чины. Наконец все готово. Митя садится на корму, привычно прыгает в лодку Лай, и дядя начинает легко, без толчков, отгребать от берега. — Напрасное дело, — еще раз со вздохом напутствует их сторож. На воде тихо. Но если прислушаться повнимательнее, 11