b000002137

го поделать болыпе не могу. Мертвые не воскресают. Гу- ляй-ка домой. Митька тебя проводит. Митька, ленивый и грубый парень, служивший при больнице, довез Матвея до ближайніей к Мишину станции, вывел на дорогу и, отбежав на безопасное расстояние, крикнул: — Стуиай прямо. Она доведет, дорога-то! Матвей, вытягивая перед собой руки, высоко подни- мая колени и шленая по дороге всей ступней, двинулся к деревне. По холодку, по особенной тншине, нарушаемой лишь невнятными шорохами леса, он чувствовал, что на- ступает ночь. И хотя в его положении это было совершен- но безразлично, он испугался, представив, как плотная темень августовской ночи обступает его со всех сторон. Руки внезапно встретили шершавый ствол сосны. Где- то в лесной чаще ухнул и захохотал филин. — Господи, госноди!.. — сказал Матвей, подняв лицо к небу. Обняв ствол сосны, он съехал по нему на землю, ткнул- ся в холодный, росистый мох и заплакал. Утром его нашли и проводили в Мишино соседние ис- томинскне мужнки. С той ночи Матвей впал в какое-то оцепенение. Он жил теперь в избе умершего тестя; поутру уходнл на зады, к сараям, садился там, на солнцепеке, млел от жары и думал. К вечеру, когда отчетливее и острее ста- новились все запахи, его охватывало беспокойство. Он брал рожок и начинал играть — уныло, тягуче. Мария подходила к нему и в сердцах кричала: —Да будет тебе! Вон аж Шельма воет от твоих погу- док. И действительно, старая, облезлая собака Шельма, за- слышав унылую песню рожка, начинала тихонько скулить и жалась в сенях к двери, просясь в избу. Когда стало холодно, Матвей перестал ходить на зады, и никто уже не слышал его рожка. Весной вдруг рожок ожил и неожиданно запел весе- лую, озорную песню. Случилось это так. В мае Мария родила сына. Ослабевшая после трудных родов, она сидела в тени кустов бузины и держала ребен- ка у груди, покачиваясь из стороны в сторону и напевая вполголоса бессмысленную колыбельную песню.