b000002137

играл иастуший рожок. Тоскливая, протяжная песня без слов, полная скорби о чем-то несбывшемся или навсегда потерянном, становилась все слышнее и явственней по мере иашего приближения. Это был напев знакомой рус- ской песни о человеке, не нашедшем своей доли. —Матвей жалуется, — сказал Федор и продолжитель- но вздохнул. — Как жалуется? — не понял я. —Слепой он, Матвей-то, вот и жалуется на рожке, — пояснил Федор, почему-то ускоряя шаг. Я прислушался. Доля, моя доля, где ж ты... — выпевал рожок, и это действительно было очень похоже на жалобу обездоленного человека. Мы уже подходили к деревне, когда песня тихо за- мерла, но через минуту вдруг снова потекла нам навст- речу. — Пойдем ближе, послушаем, — сказал я Федору. — Ну его! Не слушал бы, — энергично отмахнулся Федор. Некоторое время он шагал молча, хмуря пучковатые брови, потом убежденно, строго и серьезно добавил: —Ты иди, если хочешь, а мие — нельзя. У меня то- го... пережиток, запой то есть, — понял? И от Матвеевых погудок я враз напьюсь. Так что не неволь, иди сам. Задами, меж амбаров и сараев, я пошел на звук рожка. Было уя^е совсем темно, и я едва разглядел за садовым плетнем, обросшим полыныо, татарником и чертополо- хом, Матвея, сидевшего на лавочке спиной к врытому в землю столу. Р ояіок надрывался, плакал, повторяя все ту же жало- бу, все тот же вопрос или упрек кому-то: Доля, моя доля, где ж ты? Быть может, эта тоскливая песня была в слишком резком контрасте с умиротворением и тихой грустыо, на- веянными осенней охотой, но только мне показалось, что ее поет убогий духом, озлобленный человек, не сумевший иревозмочь свое, пусть огромное, горе, понять доступную всем радость бытия и теперь в эгоистическом порыве мстящий людям, не зная сам за что. Я отступил от плетня, чтобы уйти, но слепой, вдруг оборвав игру, спросил спокойно и внягно: 34