b000002137

лось прожить в малспьком городке на Клязьме, куда Кап- дыбин часто прнезжал за мукой и керосином. Зима в тот год была ранняя. Уже стала Клязьма; за окном ветер мо- тал железный фонарь на столбе, вся улица в его свете бы- ла охвачена какой-то оргией бесноватых теней, и я ду- мал о том, какая, наверно, унылая, мглистая равнина с плешинами серого, обдутого ветрами льда, со свинцовыми полыньями лежит сейчас перед окнамп лесной сторожкн. От того, что приближались праздники, еіце больше не хотелось оставаться здесь, в чужом городе, в этой холод- ной угарной комнате Дома колхозника, и я торопливо заканчивал дела, чтобы уехать к родным и близким людям. Однажды я зашел в закусочную пообедать, и у самого входа меня вдруг поразило что-то необыкновенно зиако- мое. Я еще раз оглядел ядовито-яркую вывеску «Холод- ные и горячие закуски, вина, водка», обледенелое крыльцо, запорошенное снегом, лошадей у коновязи и вдруг узнал рослую мохноногую кобылу Кандыбина. Самого лесника я нашел в закусочной. В полушубке, чуть хмельной и веселый, он доедал макароны, обильно по- литые маслом. — Бери макароны, — посоветовал он мне. — Важнец- кая еда. Я стал расспрашивать его об Ульяне, о детях, и, когда спросил про Ашо, он вдруг смутился и потускнел. — А она тут, в городе, — сказал он нехотя. — Где же? — В школе учится, на ткачиху. —А конюх? — поинтересовался я. — Конюх того... — Кандыбин смутился еще болыне и, потупясь, стал сковыривать вилкой застывшие на клеенке капли масла. — Не вышло с конюхом. — Почему же? — Да как тебе сказать? У нас и пропой был. А потом как-то поехали мы с Аней в город, заосенело уже, грачи стаями по стерне прыгают, паутинка летит. А она, Аня, значит, сидит в телеге и, вижу, плачет. Да пропади ты, думаю, пропадом. Черт с ним и с конюхом! Отвез ее в го- род, иди, говорю, на фабрику, определяйся, как можешь... Уж баба-то меня потом точила! Ну, чисто ржа! — Он по- молчал и, опять пуская в ход вилку, прибавил: —Ты только не подумай, что он нами побрезговал. Мы сами не схотели. 142