b000002137

родится только картошка, и я слышал одиажды, как Кан- дыбин говорил Ульяне: — Ничего, мать, перезимуем. А станет туго, свалю лося: —Полно уж болтать-то зря, — сердито отозвалась Ульяна.— Вон человек посторонний слышит. Что про тѳбя иодумает? А Кандыбин подмигнул мне и сказал: — В лесу не убудет. За окном в это время играло озеро, пуская по потолку сторожки дрожащие блики, и от этого сторожка казалась будто прибранной к празднику. За обедом все сидели ти- хо, с добрыми улыбками, и слова лесника прозвучали то- гда особенно неприятно. —А что, Федя, — спросил я его, когда мы вышли пос- ле обеда на крыльцо, — убивал ты лося? —Лося? —щурясь на озеро, переспросил он. — ЬІет, не приходилось. — Ты не бойся, я ведь никому не скажу. —А чего мне бояться? Уж коли пускаю я дровишки налево, так об этом все знают. Пожалуйста, суди меня! — уемехнулся он. — Вот они. Мал мала меныне. Куда они денутся? — Ну, дровишки пускаешь, а почему лося не трога- ешь? — допытывался я. —Дрова-то ведь — дрова, — словно оправдывая передо мной свою слабость, смущенно засмеялся Кандыбпн, — а лось — он лось. В то лето на кордоне появился, накоиец, первый же- них. Он был из того самого села, где Аня окончила семи- летку, — колхозный конюх, мужчина уже немолодой, но видный, с матерой проседью в смоляных волосах и не по-деревенски бледным тонким лицом. Сватовство он повел солидно и обстоятельно. Погово- рил сначала с Кандыбиным, с Ульяной, потом так же об- стоятельно изложил Ане свои условия — он хотя и вдо- вец, но лет ему только тридцать шесть, пьет восемь раз в году — по болыним праздникам, живет с мамашей, име- ет крепкое хозяйство, приличный заработок на трудоднк и знает, кроме того, два ремесла: портняжное и скорняж- ное. — Ну, доченька, что скажешь? — спросила Ульяна. Разговор происходил поздно вечером, но в сюрожке 140