b000002131

добрый, славный, честный человек, но к тому я сгорала любовью, как сухой куст на ветру пожаром. И когда он все-таки нашел меня, я пошла за ним, словно сомнамбула, полетела, словно бабочка на огонь. Поймешь ли ты это? Она ослабела и, побледнев, прикрыв глаза темными веками, лежала несколько минут молча. — Ты знаешь, каково в то время было отношение к бывшим пленным. Туда, где ему разрешили жить, тебя нельзя было взять. Я уехала одна, а потом подумала, что лучше оторвать от себя прошлое навсегда, чтобы ни тебе, ни ему, ни мне, ни твоему отцу оно не было вечно болящей раной. И скажу честно, с годами перестала тебя чувство­ вать как сына. Я рада, что ты вырос хорошим человеком, и это все. Суди меня, как хочешь, мне все равно. Я счастлива тем, что у меня была такая любовь и что я ненадолго пере­ жила его. Не знаю, можно за это судить? О прощении я не говорю, не чувствую себя виноватой... Она слабо махнула исхудавшей, с отвисшей кожей ру­ кой и прибавила через силу: — Ну, не говори ничего. Оставь м еня... Устала. Ей становилось хуже день ото дня. Она уже не ела, по­ чти не разговаривала и только изредка выдыхала из себя одно слово: — Пить. Никита поил ее с ложечки клюквенным морсом. Однаж­ ды она окликнула его и, когда он подошел, ясно, с удивле­ нием в голосе проговорила: — Что это со мной? Рука ее, лежавшая поверх одеяла, ходуном ходила в ка­ кой-то крупной конвульсивной дрожи. — Это нервное, мамочка, вы успокойтесь, — сказал Н и ­ кита, с испугом глядя на эту словно жившую и двигающу­ юся совершенно отдельно руку, и в испуге своем не заме­ чая, что впервые назвал Людмилу мамой. Она подняла на него взгляд, полный растерянности и тревоги. — Ну, как знаешь. — Ч т о ?— не поняв, спросил он. — Ничего. Помоги Ивану вырасти таким, как т ы ... Лучше бы его пока убрать куда-нибудь отсюда. Рука ее продолжала содрогаться все мельче и мельче и наконец совсем затихла, но зато в беспокойно перебегаю­ щем взгляде появилась такая бредовая отрешенность от всего окружающего, что Никита испугался еще больше. Он 55