b000002131

Я долго смотрю ему вслед. Ах, как длинна еще впереди ночь! Еще только ее нача­ ло, восьмой час, и время, которое надо прожить до утра, ощущается как тяжесть. Утром я просыпаюсь поздно. Апельсиновый свет солн­ ца горит в замороженном окне. Пахнет теленком, и сам он в углу за кроватью, чмокая, сосет край моего одеяла. Вспо­ минаю, что я в соседской избе, куда определили меня на ноч­ лег, и тороплюсь встать, пока никого нет. Упругая бодрость, легкость чувствуется во всем теле после глубокого долгого сна. Выхожу на крыльцо. Ясный ветреный день на грани февраля и марта уже сияет густой весенней синевой. Все в нем чисто и четко, как на гравюре,— заиндевелые ветви косматой березы, вороны у дымящейся проруби на пруду, заборы, антенны над крышами, зубцы хвойного леса по го­ ризонту. Н а крыльце, в затишке, чувствуется, как солнце совсем по-весеннему пригревает щеку, а на карнизе матовая с ночного мороза сосулька уже сверкает на самом кончике алмазной каплей. К избе напротив прислонена кумачовая крышка гроба с венком из бумажных цветов; траурно темнеют на чистом снегу еловые лапы. У избы стоят закутанные в платки ре­ бятишки, в жуткой зачарованности смотрят на гробовую крышку, а по тропинкам в глубоком снегу идут, идут чер­ ные согбенные фигурки стариков и старух, сверстников покойного. — Вот денек-то дал бог Алексею Ефимычу на про­ щанье,— говорит, останавливаясь возле меня, старик с з а ­ вязанными красным платком ушами и долго вытирает сле­ зящиеся от нестерпимого блеска снегов и солнца глаза. Я тоже иду взглянуть в последний раз на Алексея Ефи­ мовича. Снег ядрено хрупает под ногами, ветер колюче, су­ хо обжигает лицо. Обиваю голиком валенки и вхожу в переднюю. Здесь черно от траурных платков. Старик, во­ шедший со мной, снимает шапку, крестится в угол на холо­ дильник и плечиком, плечиком пробивается в горницу. Вдова и кока в головах у покойного, при появлении новых людей начинают голосить с причитом. Вижу иззелена-жел- тый блестящий лоб, длинные, как у всех покойников, веки, серую щеточку усов. И сколько не мертвого, а какого-то торжественного, строгого покоя в выражении его лица, в Наклоне подбородка к высокой, застывшей на вдохе груди. 171