b000002130

— Скучаешь, Тулупушка?— ласково сказал фельд ­ шер, сворачивая с дороги, — Ведь ты не куришь. — Ну ин так посиди, Матвей Ильич, поговорим с то ­ бой, как два хороших человека. После такого вступления сторож обычно замолкал и уже прочно молчал до ухода собеседника. Фельдшер пожевал сотового меда, запил теплой во­ дой из бутылки и растянулся на траве. Верхушки берез медленно кружились у него в глазах. — Тулупушка! — позвал он. — Ай! — Женюсь я. Понимаешь, какое дело... — И то пора, Матвей Ильич. Кого сватаешь-то? Не потай. — Людмилу Петровну, агронома. Знаешь? — Как не знать! На что ж тебе хромая баба-то? — простодушно изумился сторож. — А что мне — призы на ней брать, что ли, — усмех­ нулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад, впервые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не может нагнать на человека тоску с большим успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в ка- кой-то глиняный цвет, с их оцинкованными баками для питья, старыми плакатами ко Дню железнодорожника, с окошечком кассы, заделанным решеткой тюремной н а ­ дежности. И лицо Людмилы Петровны — большеглазое, бледное лицо — выражало именно эту тоску, сиротскую заброшенность, когда она сидела посреди грязного з а л ь ­ чика на своем чемодане. Потом, в машине, куда наби ­ лись председатель, фельдшер, его жена, корреспондент из районной газеты. Сорокин все глядел на нее и думал: «Ну в чем, в чем будет здесь твое счастье? Хиленькая ты, некрасивая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактич­ ностью, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фельдшера еще боль­ ше пожалеть ее, тихо ответила: — При бомбежке, в детстве. Но к концу пути она освоилась, стала смело зыркать на всех своими глазищами и все расспрашивала пред­ 98