b000002129

дорожку, набирает высоту и скрывается в облачной дымке. По летнему полю кружит жесткий режущий ветер. В самолете она спит. Выпитый коньяк помогает ей уснуть, и на остановках — в Свердловске, в Казани — опа опять пьет его, потому что во сне лучше переносит полет. Однажды она просыпается и, отодвинув занавеску, дол­ го смотрит в маленький прямоугольник окна. Там — про­ зрачно-стылая пустота ночи, сверкающий холод, гладкое, мерцающее в лунном свете крыло самолета. Хочется дико кричать от ощущения этого бесконечного холодного про­ странства, и она, откинувшись на спинку кресла, плотно закрывает глаза. Но сна уже нет. Мыслит она, как ребе­ нок, дикарь или писатель, образами, и, думая теперь о це­ ли своего полета, видит заснеженные московские улицы, снег на деревьях, снег на крышах, снег на воротниках прохожих. Он любил снег, находя в н ем множество оттенков, и говорил, что беден тот, кто видит снег только белым, н е­ бо голубым, а траву зеленой. Однажды она ненароком поглядела, как он, присев на корточки, гладил ладонью снег, точно мягкую шкуру большого зверя. Стояла серенькая зима с медленными снегопадами, с пушистыми шапками на столбах и тумбах, с вороньей и галочьей суетней в старых липах. По утрам долго дер­ жались сумерки. В арбатских переулках они были совер­ шенно особенные — спокойные, туманные, подкрашенные блеклой желтизной фонарей и, по его уверениям., отлича­ ли сь от сумерек всех других районов Москвы. Они пахли нетронутым снегом, их не оглашали резкие звуки большо­ го города, в их туманной мгле старомодная дама каждое утро прогуливала любимую собачку, и вид домов с облу­ пившимися фасадами вызывал смутное ощущение про­ шлого века. Временами начинало казаться, что из-за угла вот-вот вывернется извозчик или быстрой походкой, в башлыке и валенках, пробежит, насупив брови, Лев Толстой. Поддавшись этой иллюзии, они медленно шли по Ма­ лому Власьевскому, по Сивцеву Вражку, по Калошину и выходили на Арбат. Она привыкла видеть мир его глазами.