b000002129

— Только и всего? — Ай мало? Страсть ведь, как боязно-то было. Сплю ночью — и вдруг словно кто в бок толкнет. Проснусь и слушаю, как на дворе корова вздыхает. И Устя проснет­ ся, спросит: «Ружье-то у тебя мама, заряжено?» — «Как же, мол, не заряжено-то, спи!» А сама прижмусь к ней и плачу... Так и ушли в село. Аверкий опять ничего не понял. Что-то новое появи­ лось не только в характере, но и во внешнем облике жены. Он привык видеть ее всегда раздраженную от усталости, с жилистой шеей, с большим животом под ломким от печ­ ной грязи фартуком, со строгим и темным, как старая икона, лицом, а теперь перед ним была спокойная опрят­ ная женщина, которая и платок-то завязала не на подбо­ родке, а, как молодая, н а затылке, в обтяжечку. — Изба-то совсем твоя? Смотри, прочно ли дело? — допытывался он. — Мамашина воля. Она завещание оставила. — А ты в колхоз, значит, вошла... — А то пет! Бросить бы нам, Ильич, лесную берло- гу-то. — Ну-ну! — хмурился Аверкий.— Не больно барышно в вашем колхозе-то. Ты покуда оставайся, а я кордона не брошу. Лишний грош карман не тянет. И, только поверив, наконец, что изба действительно пе­ решла к Настасье, он успокоился и по-своему объяснил перемену в жене: «Хо-зяй-ка!» На третий день он уговорил Настасью поехать с ним на кордон, чтобы подновить к зиме на сторожке крышу. Стояло погожее утро бабьего лета. Ехали мимо изумруд­ ных озимей, мимо буро-красной гречи, мимо жухлых кар- тофельников, и Настасья вся отдалась печали, которой всегда полны такие дни с летящей в ясном небе паутиной, с грачиными стаями на горизонте, с мягким и ласковым теплом последнего солнца. — А я летось лосей видела,— сказала она, задумчиво щурясь на прозрачную синь неба.— Ехала в Демпдовку за обратом, а они с Валежной кручи спустились, матка и два теленочка. Теленочки рыженькие, как у коровы. Я думала, они серые, ан рыженькие. Такие славные теленочки! Перешли мне дорогу и в чащу потрусили... Вспомнила я, как свалил ты тогда лосиху-то да и топо­ ром ее...