b000002129

достной улыбке было заметно, что Аверкий очень взвол­ нован и счастлив. Дочь назвали Устей. Когда в сорок первом году Аверкия взяли на фронт, ей было семь лет. Без хозяина кордон осиротел. Все настойчивее маяла Настасью лесная тоска по людному месту, по соседу и да­ же просто по вспаханному полю, откуда видны огни дере­ вень и слышен запах печного дымка. Часто просыпалась она по ночам и, обняв худенькое тельце дочери, принима­ лась плакать. — Мам,— окликала ее спросонок Устя.— Ружье-то у тебя заряжено? — Чего? — Ружье-то, мол, заряжено? — Экая ты! Как же не заряжено-то? Спи! — отвечала Настасья, скрывая от дочери слезы. А когда наступила осень и ноябрьский ветер насквозь просвистал голые осинники, когда из серого облачного мутива на лес, на свинцовую речку посыпалась колючая крупа, ей стало совсем невмоготу. По первопутку, забрав весь скарб и скотину, опа уехала к матери в село Токовец. 2 Пока Настасья жила па кордоне вдали от людей, она как-то не ощущала размеров и трагической сущности бед­ ствия, свалившегося на их головы. Аверкия она проводила на войну легко. По дороге в город Устя — веселая, звон­ кая — забегала все время вперед, возвращалась то с цвет­ ком, то с кузнечиком, то с бледной поганкой; Аверкий, смеясь, ерошил своей огромной пятерней ее волосы, и —■ в который уж раз! — давал Настасье последние наставле­ ния по хозяйству. — Телку ты, пожалуй, мясом продай,— говорил он, и Настасья согласно кивала, держась обеими руками за рукав его нанкового пиджака.— А корову пуще глаза бе­ реги,— продолжал Аверкий,— Такую корову — не дай бог прогрудеет или еще что — не скоро наживешь. Магазин, а не корова. Овец не нарушай. Утки... этих нарушь, бес­ толковая птица, прожорливая. А курей оставь. На зиму их в избу возьми, ежели морозы жать начнут — поняла? — Неуж к зиме-то не придешь, Ильич? — спросила Настасья.