b000002129

Я долго смотрю ему вслед. Ах, как длинна еще впереди ночь! Еще только ее нача­ ло, восьмой час, и время, которое надо прожить до утра, ощущается как тяжесть. Утром я просыпаюсь поздно. Апельсиновый свет солн­ ца горит в замороженном окне. Пахнет теленком, и сам он в углу за кроватью, чмокая, сосет край моего одеяла. Вспо­ минаю, что я в соседской избе, куда определили меня на ночлег, и тороплюсь встать, пока никого нет. Упругая бод­ рость, легкость чувствуется во всем теле после глубокого долгого сна. Выхожу на крыльцо. Ясный ветреный день па грани февраля и марта уже сияет густой весенней синевой. Все в нем чисто и четко, как на гравюре, — заиндевелые ветви косматой березы, вороны у дымящейся проруби на пруду, заборы, антенны над крышами, зубцы хвойного ле­ са по горизонту. На крыльце, в затишке, чувствуется, как солнце совсем по-весеннему пригревает щеку, а на карни­ зе матовая с ночного мороза сосулька уже сверкает на са­ мом копчике алмазной каплей. К избе напротив прислонена кумачовая крышка гроба с венком из бумажных цветов; траурно темнеют на чис­ том снегу еловые лапы. У избы стоят закутанные в плат­ ки ребятишки, в жуткой зачарованности смотрят на гро­ бовую крышку, а по тропинкам в глубоком снегу идут, идут черные согбенные фигурки стариков и старух, сверст­ ников покойного. — Вот денек-то дал бог Алексею Ефимычу н а про­ щанье, — говорит, останавливаясь возле меня, старик с за­ вязанными красным платком ушами и долго вытирает слезящиеся от нестерпимого блеска снегов и солнца глаза. Я тоже иду взглянуть в последний раз на Алексея Ефи­ мовича. Снег ядрено хрупает под ногами, ветер колюче, су­ хо обжигает лицо. Обиваю голиком валенки и вхожу в пе­ реднюю. Здесь черно от траурных платков. Старик, во­ шедший со мной, снимает шапку, крестится в угол на хо­ лодильник и плечиком, плечиком пробивается в горницу. Вдова п кока в головах у покойного, при появлении новых людей начинают голосить с причитом. Вижу иззелена-жел- тый блестящий лоб, длинные, как у всех покойников, веки, серую щеточку усов. И сколько не мертвого, а какого-то торжествеипого, строгого покоя в выражении его лица, в наклоне подбородка к высокой, застывшей па вдохе груди! Говорили, что умер ои тихо, благостно, — иного слова