b000002129

у окпа, куда светили уличные фонари, прочитала ее. И знаешь, что там было? «Я не зову тебя в мой дом, приди в мое бесконечное одиночество, любовь моя». Теперь-то я уж знаю, это украдено у Рабиндраната Тагора, но тогда Володя в ореоле этих слов показался мне таким зрелым, и вообще от них пахнуло н а меня чем-то таким запретно взрослым, что смутило на многие годы. Потом до самого выпуска пз школы мы не обмолвили сь ни единым словом и только жгуче краснели, когда встречались взглядами. — Он ведь тоже погиб, ты, наверно, знаешь,— сказал Данилов. — Н-н ет,— медленно, через силу проговорила Антони­ на.— Я ничего не знаю. Неужели и он? — Да, в сорок третьем,— ответил Данилов, уже жалея, что опять навел разговор на эту печальную тему.— Я был после войны у его матери, она показала мне Володины письма, книги, дневники, гербарии... Талантливый был мальчик. В школе мы ие дружили, но вот я провел целый день в его комнате и точно нашел друга. В дневниках оп писал о школе, о рыбалке, о пашем городе, и я как-то по- повому увидел этот маленький мир, который в силу при­ вычки давно уже перестал замечать... Он умер в госпитале и, видно, знал, что умрет, потому что последнее письмо его оттуда полно прощальных слов, но таких спокойных, про­ думанных, что диву даешься, как могли они быть написа­ ны при столь жутких страданиях. Ведь у него было ранение... — Не надо, Андрюша,— ж алобно сказала Антонина.— Прошу тебя, не надо... Она закусила уголок носового платка и нервно тереби- л а его. — И Вася Плакидии погиб,— упрямо сказал он,— и Алеша Нифонтов, и Толя Кригер, и Максим Драницын... Ах, да что там! Нашему году очень пе повезло — только трое остались в живых. Точно тяжелой холодной плитой прихлопнуло вдруг трепетную радость Данилова, с которой он пускался в это путешествие, и ему уже не хотелось слезать ни в Рыбин­ ске, ни в Тутаеве, пи в Плесе. — Я за папиросами,— у грюмо сказал он, поднимаясь. Антонина понимающе и покорно взглянула на него снизу. — Иди, Андрюшенька. Оп до вечера пролежал па диване в каюте и несколько