b000002129

тихая, бледная, исхудавшая и с таким кротким выраже­ нием миленького личика, что никак невозможно было ее обидеть, даже если бы захотелось. Не только по внешнему виду, но и по характеру она казалась хрупкой, ненадеж­ ной, и было очевидно, что в обращении с ней, как с по­ следней спичкой, нужна чрезвычайн ая осторожность. И еще казалось мне, что Тася очень нежна, ласкова, а это немало значит для человека, который протопал по войне несколько лет... В тот вечер я провожал ее домой. Помню, накрапывал дождь, блестели под фонарями лужи, и пахло тополями. Потом через подруг я стал передавать ей записки, сверну­ тые наподобие аптечных порошков, мы встречались, я провожал ее домой п часами простаивал с ней у ворот... Впрочем, об этом я не буду рассказывать. В жизни каждо­ го есть такие ворота или лестничная площадка и такие аптечные порошки. Пеплов засмеялся, но тотчас спросил, заглянув мне в лицо: — Может быть, я грубо сказал? Извините. Я немного злюсь... Да, вот так. Тася вгегда выглядела эдакой Несмея- ной. Обычно задумчивая, грустная, она лишь изредка становилась веселой, хохотала и даже кокетничала, словно вспомнив, что молода и привлекательна. Обычная ее мол­ чаливость казалась мне серьезностью, она много читала, но о прочитанном всегда отзывалась только так: «п равит­ ся» или «не нравится». Причем последовательности в этих оценках не было совершенно. Она не любила спорить и лег­ ко соглашалась со всеми, только бы ее не тревожили. Все подруги любили Тасю, и я никогда не слышал о ней пло­ хого отзыва. Со мной она действительно была пежна, ласкова, забот­ лива, часто писала мне в Москву письма. Теперь я пони­ маю, что это была все-таки очень пассивная любовь, я же всю жизнь хотел чего-то сильного. Но я ждал, что оно при­ дет, и это вечное ожидание какого-то необыкновенного будущего удерживало меня возле Таси, и я очень любил ее, очень... Помню, я потерял нарукавные запонки, пода- реппые ею; этот пустяк показался мн е неслыханным ко­ щунством, и я несколько дней ходил сам не свой. Когда долго (а неделя считалась уже долгим сроком) от нее не было писем, я начинал беспокоиться, истолковывал ее молчание непременно в трагическом свете и забрасывал ее тревожными телеграммами.