— XXIX — Затѣшъ, всегда хладнокровенъ, всегда беззаботенъ и веселъ, и даже какъ будто очень счастливь и доволенъ собой, и всегда не отъ міра сего. Онъ былъ безпеченъ до того, что какъ будто надѣялся жить вѣчЕО, а жить торопился такъ, какъ будто предстояло ему умереть завтра. Къ друзьямъ онъ смѣло и увѣренно приходидъ во всякое время, не справляясь съ часами дня и ночи. Къ людяиъ, въ которнхъ замѣчадъ къ себѣ сочувствіе, онъ приходилъ обѣдать, когда ему хотѣлось ѣсть и сознавался въ томъ съ откровенностью, не заставляя догадываться и упрашивать, приходилъ спать, когда застигаланочь и смежались глаза вблизи квартиры заакомаго. Сплошь и рядомъ возвращавшіеся хозяева находили нашего бездомнаго скитальца, не имѣвшаго гдѣ главы преклонить, преклонившимъ ее на полѣнѣ, расположившимся на полу. «Избавьте мать отъ меня>, — серьезно просилъ онъ изъ деревни въ послѣднее время пребыванія его тамъ. — «Сколько я могу понимать: хотѣли высылкой сюда наказать меня, но наказали мать. Войдите же въ положеніе ни въ чемъ неповинной, честной и доброй старушки, обязанной видѣть передъ собой ежедневно потеряннаго сына>. Этотъ рѣдкостный геройскій порывъ честной души приводить наеъ на самый конецъ дѣяній и похожденій нашего незабвеннаго товарипі;а и друга. Его прошеніе было пополнено: онъ былъ переведенъ изъ Орловской губераіи въ Астраханскую. Онъ уѣхалъ на дальную чужбину съ тѣмъ же чистымъ сердцемъ, но, конечно, съ меньшимъ запасомъ силъ, съ надломденнымъ здоровьемъ, недостатки котораго медленна близили его къ концу земныхъ странствій въ 1872 году. Конецъ этотъ постигъ его опять таки на пути передвиженія, не въ Красномъ Ярѣ и Енотаевскѣ (Астраханскойгуберніи), гдѣ онъ жидъ въ послѣдніе годы жизни, а въ Самярѣ. Жизнь про себя и для себя ненормальная, исключительная, неправильная, обидная, и—вотъ онъ самъ за нее въ отвѣтѣ, безъ родннхъ и блазкихъ, въ чужомъ городѣ, свалился при дорогѣ и даже на историческомъ бродяжьемъ распутьѣ. Но за прохожамъ человѣкомъ другая жизнь: за яркою и блестяпі;ек> стороной ея,—шероховатости и неровности другой стороны стушевываются и пропадаютъ. Ее-то онъ беззавѣтно и обращалъ на судъ н оцѣнку, изъ-за вее-то и не видѣлъ несовершенствъ другой стороны, случайэыхъ, при другихъ условіяхъ не изжитыхъ и не обезсиденныхъ. Не хотѣли ее видѣть и тѣ, которые прежде другихъ и лучше другихъ видѣли физіологическія и анатомаческія детали въ непощаженномъ организмѣ при послѣднихъ разсчетахъ его съ жизнью. Хотѣли видѣть и вѣдать только яркую сторону: самарскіе врачи подняли безмолвный, свалившійся на дорогѣ, трупъ отшутившаго свою жизнь человѣка и съ честію проводили его въ могилу. ш*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4