47 Найдя утѣшеніе въ вѣрѣ и терпѣніи, Жуковскій далекъ былъ отъ гнетущей тоски, отъ презрѣнія къ жг зни; его душевная грусть не переходитъ въ отчаяніе, но заканчивается примиряющимъ аккордомъ: въ немъ живетъ надежда на лучшее будущее, покорность волѣ Провидѣнія; въ грустномъ, скорбномъ тонѣ его поэзіи слышатся терпѣніе и твердость въ перенесении житейскихъ невзгодъ... Проведя послѣдніе годы за границей, онъ не оставлялъ поэтической дѣятельности. Его и въ старости не покидали стремлеше къ идеальной красотѣ, жажда высшаго счастія, тихая надежда на блаженство тамъ, въ загробномъ мірѣ. Когда наступали для него свѣтлыя минуты душевнаго покоя, онъ занимался древней литературой, погружался въ первобытную эпическую поэзію, которая, какъ онъ говорилъ, „тиха, свѣтла, мирно украшаетъ все окружающее, не тревожитъ и не стремитъ ни въ какую темную даль". Проживая за границей, онъ все время надѣялся вернуться на родину. Но ему не суждено было увидѣть „Родного неба милый свѣть". 12 апрѣля 1852 года поэтъ, на 70-мъ году жизни, тихо и спокойно скончался въ Баденъ-Баденѣ; тѣло его было привезено на родину, прахъ его ньшѣ покоится въ Петербургѣ, въ Александро-Невской лаврѣ. Приближаясь къ концу, человѣкъ невольно оглядывается на пройденный жизненный путь и, говорятъ, съ грустію произноситъ восклицаніе Соломона: „ Суета-сует ъ!" „Жизнь^ все—жизнь, исполненная пустоты"! — говорилъ и Жуковскій на смертномъ одрѣ. Онъ и теперь, въ преддверіи неразрѣшимой для человѣка
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4