25 еще сильнѣйшая оплеуха мнѣ самому. Послѣ нея ■^я очнулся, точно какъ будто послѣ какого то сна, чувствуя какъ провинившійся школьникъ, что напроказклъ больше того, чѣмъ имѣлъ намѣреніе. Я размахнулся въ моей книгѣ, писалъ онь, такимъ Хлестаковымъ, что не имѣлъ духу заглянуть въ нее. Но тѣмъ не менѣе книга эта отнынѣ будетъ лежать всегда на столѣ моемъ, какъ вѣрное зеркало, въ которое мнѣ слѣдуегъ глядѣться, для того чтобы видѣть все свое неряшество и меньше впередъ грѣшить" (Ш, 398). Особенно же его обрадовало намѣреніе Жуковскаго выпустить въ печати цѣлый рядъ писемъ по поводу „Переписки". Письма эти, по взгляду Гоголя, помимо полезныхъ уроковъ ему самому, должны были примиряющимъ образомъ подѣйствовать на публику, потому что послѣ этой книги всѣ, какъ писалъ ея авторъ, находятся въ положеніи неспокойномъ, а многіе недоумѣваютъ просто, куда пристать, не умѣя согласить многихъ повидимому противоположныхъ вещей, отъ той рѣзкости, съ какой онѣ выражены (III, 398). Вѣроятно, подъ вліяніемъ этихъ писемъ Гоголь затѣмъ пришелъ къ убѣжденію, что не только тонъ „Переписки", но и изданіе ея было съ его стороны ошибкой, и это свое убЬжденіе повѣдалъ Жуковскому въ ■слѣдующихъ словахъ: „Не смотря ■ на пристрастіе сужденій объ этой книгѣ и разномысліе ихъ, въ мтогѣ мнѣ послышался общій голосъ, указавшій мнѣ мѣсто мое и границы, которыхъ я, какъ писатель, не долженъ переступать. Въ самомъ дѣлѣ, не мое дѣло поучать проповѣдью. Мое дѣло говорить живыми образами, а не разсужденіями, я долженъ выставить жизнь лицомъ, а не трактовать о жизни" {ІѴ, 139 ср. 152). Мысли его снова обращаются
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4