258 нію, въ которой т^эудно было его природному таланту развиться до художества, ни въ поднотѣ духа, ни въ красотѣ Формы, ни въ отчетливости языка стихотворнаго. Вліяніе всѣхъ отихъ причинъ, всѣхъ этихъ раз> нородныхъ и неопредѣленныхъ началъ, всей этой недозрѣлости, видно и на стихотвореніяхъ Князя Долгорукаго. —Языкъ, не утвердившійся въ свопхъ Формахъ, отражается въ языкѣ его произведеній, вмѣстѣ съ собственной его нерадивостііо о стилѣ, о чемъ будетъ сказано поелѣ. Если Дмитріевъ первый изъ нашихъ поэтовъ является художникомъ, то это было по счастливому инстинкту; идеи художественности, какъ истиннойнауки поэзіи, не было еще въ нашемъ стихотворствѣ —Первый, начавшій сознавать ее, какъ идею, былъ Жуковской; и это было уже поздно, въ срединѣ царствованія Александра. Князь Долгорукой и другіе его современ. НИКИ знали Батё^ читали Мармонтеля и Лагарпа, Сабатье и Кпемана; но и не подозрѣвали, что въ поэзін заключается внутренняя идея, и что она должна быть въ необходимой связи, въ полномъ сліяніи съ формой. Слово стихотворещ было даже синонимомъ слову поэтъ. Отъ этаго происходило^ что всякой стихотворецъ, и геніальный, какъ Державинъ, и талантливый, и бездарный, спѣдовали просто, или природному дарованію, или минутному увлечепію, безъ всякаго отношеніз къ сущности .требованій своего искусства. Вся разница въ ихъ искусствѣ состояла въ томъ, что одинъ обработьгеалъ и вычищалъ свои произведенія; другой не заботился объ этомъ; а третій и не могъ ихъ усовершенствовать. Таковъ является въ своихъ стихахъ и Князь Долгорукой. Онъ. кажется, принадлежалъ къ тѣмъ, которые не считали нужнымъ заботиться о дальнѣйшемъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4