256 ченія и ньшѣ, особенно въ послѣднее время нашей литературы; но лучшее, образованное обш;ество ихъ не читаетъ. Если Князь Долгорукой изображаетъ иногда моральныя истины, давно извѣстныя: это принадлежность его времени; дѣло только въ томъ, какъ онъ ихъ изображаетъ. Возьмите оды Томаса На Время и ОДолоюиостяхъ общеспва, переведенныяНелединскимъ; возьмите оду Хераскова О Елеветѣ и другія; вездѣ одни моральныя размышленія, прикрашенный болѣе или менѣе языкомъ поэзіи, то-есть, одною внѣшнею Формою рѣчи. Но у Князя Долгорукаго уже не одни моральныя размышленія, высказанныя въ стихахъ. Возь^ мите его стихотворенія: В^ послѣдиемь вкусѣ человѣп^; Лослѣдняя пѣсиь тоимь современниками] Взглядъ старца на заходящее солнце: у него мысль облечена уже въ теплоту чувства, или возвышена чертами сатиры; она проявляется уже въ образахъ. Въ этихъ качествахъ и поэтическихъ приемахъ онъ сходится съ Державинымъ. Это уже не голая мораль Хераскова.—Еслионъ въ шутливыхъ своихъ стихотвореніяхъ нерѣдко бываетъ тривіаленъ: въ этомъ должновинить неразвитость его времени, и ту діаметральную противоположность круговъ, о которой я упомянулъ выше. Какъ скоро поэтъ спускался изъ свѣтскаго, образованнаго круга въ область столь свойственной нашему народу шутливости, самъ языкъ долженъ былъ неизмѣримо измѣняться. —Въ такомъ народѣ, гдѣ общество мало участвовало въ образованіи языка; гдѣ оно мало говорило, то-есть, мало мѣнялось мыслями, и гдѣ о многомъ еш;е совсѣмъ не говорено; гдѣ народъ и образованное общество живутъ различными стихіями: тамъ шуткавсегда груба и не можетъ быть облечена въ приличіе и тонкость выраженія. Для шутки, въ высшемъ обществѣ, былъ тогда Французской каламбуръ, но не было
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4