222 Меня въ мои вЬкъ судьбы качали, Какъ яликъ на морѣ волна; То выше бѣдъ приподнимали, То мрачна вдругъ касался дна! Уналъ, и пресмыкаюсь низко! Но былъ и я отъ солнца близко' Вездѣ встрѣчалъ я все одно: Коль солнце чуть кого пригрѣегь, Тотъ рѣдко, рМко разумѣетъ, Что многимъ очень студено! * * Напрасно дѣды говорили: „Что городъ-де, то норовъ свой!" Не въ наше время видно жили, И нравъ ихъ былъ совсѣмъ иной' Въ нестройствѣ нашихъ общихъ вздоровъ Одинъ теперь повсюду норовъ; Ему никто не измѣнитъ: Большой бояринъ всѣхъ толкаетъ; Богачъ безъ умолку болтаетъ; А бѣдный, съежившись, молчитъ! Но душа поэта—это волны, которыя то кипятъ подъ бурею, то текутъ спокойно; то блеш;утъ, отражая лучи солнца, то покрываются мракомъ подъ нависшею тучею. Поэта не только не должно винить за его переходы отъ негодованія къ оптимизму, какъ нельзя винить зеркало за вѣрное изображеніе предметовъ: напротивъ! Кто бы открылъ и изобразилъ намъ, если бы не поэты, всѣ различные переходы души, въ различные моменты ея существованія?—Такъ Князь Долгорукой въ другія минуты является оптимистомъ: За что мечтать напрасно нынѣ, Что наше время—время бѣдъ; Что нашихъ предковъ лишь судьбинѣ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4