187 народнаго выраженія, оскорблявшаго тогда уши благороднаго общества, воспитаннаго на гпадкихъ Фразахъ придворной учтивости и модной иностранной литературы!—Одна только смѣлость, введенная въ нашу поэтическуюрѣчь Державинымъ, хотя и не имѣла ни прямаго, ни косвеннаго на него вліянія, но была сродственнасамородному талантуКнязя Долгорукаго, сколько допускалось это—различіемъ налравленій и разстояніемъ между ихъ дарованіями! Подобно Державиігу, онъ былъ самъ себѣ образцомъ; не покорялся ничему, кромѣ своей природы и довѣрялъ одной собственной своей силѣ. Оба они были—натура, а не искусство, чего нельзя сказать о современныхъимъ поэтахъ; хотя оба они, къ сожалѣнію, не знали грапицъ между натурой и искусствомъ, и потому иногда слишкомъ пренебрегали послѣднимъ! Но руссицизмъ Князя Долгорукаго заключается не въ однихъ народпыхъ выраженіяхъ; а главное въ духѣ лучпгахъ его произведеній. Онъ состоитъ въ той отличительной чертѣ духа русскаго человѣка, которой не представляютъ друтія націи: это—соединенге грусти съ шуткой и съ ироніегі! Грустная шутка съ горя, улыбка негодованія сквозь слезы: это единственная національная русская сатира. Возьмите народныя наши пѣсна, гдѣ такъ часто жена жалуется на мужа, невѣстка на свекровь: вездѣ жалоба сопровождается горькою проніей, какъ единственньшъ средствомъ себя выказать—существу, подъ неотвратимою властію, которое беретъ-таки свое, сколько сможетъ! —Таково пастроеніе лучшихъ произведеній Князя Долгорукаго, хотя по внѣшности своей они и не представляютъ ничего національнаго. По моем;5'" мнѣнію въ этомъ настроеніи гораздо болѣе заключается національности, чѣмъ ві^ изображевіи внѣгапихъ народныхъ обычаевъ, 15* яяиицш
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4