182 щинъ и поклонявшагося имъ въ стихахъ своихъ, никакъ нельзя упрекать въ сентиментальности. Его обожаніе было правдивѣе, и кажется, болѣе происходило отъ страстной натуры поэта, отъ стремленія къ цѣли страсти, хотя и несознаваемаго на ту минуту. Это ручается по крайней мѣрѣ за искренность чувства, каково бы ни было его основаніе. Чтобы дополнить легкій очеркъ сФеры, окружавшей Князя Долгорукаго на его питературномъ попри» щѣ, нужно упомянуть и объ иностранной литературѣ, знакомой въ его время нашимъ писателямъ. Крутъ ея былъ для нихъ не обширенъ. Древніе языки, какъ и нынѣ, не многимъ изъ нихъбыли извѣстны. Изъ всѣхъ ішсателей, жившихъ въ его время, едва ли не двое только, Петровъ и Костровъ, посвятили себя основательному ихъизученію. Потомъ Карамзинъпользовался ими для историческихъ своихъ изысканій; наконецъ Мерзляковъ, Гнѣдичъ и Мартыновъ, показали знакомство съ древними въ своихъ переводахъ. Вотъ и всеі Шесть писателей на полвѣка! —Греки и римляне не имѣли никакого впіянія ни на духъ, ни на Форму нашей поэзіи. Самъ Князь Долгорукой, хотя и былъ знакомъ, еш;е въ первой юности, съ языкомъ латинскимъ и понималъ нѣкоторыхъ римскихъ писателей, но это осталось для него безъ всякаго плода, какъ для поэта. Критическаго и сравнительнаго изученія литературы еще не было: слѣдовательно духъ литературы былъ ошіущаемъ не ясно. На науку слова смотрѣли не такъ, какънатіолнуй, органическуюсистему, составляющую обширный кругъ знаній, находящихся въ взаимной зависимости^ имѣющихъ свою исторію и тѣсно связанныхъ съ духомъ народовъ; а простокадъ на практику пера, и какъ на случайное красивое выраженіе того или другаго. МЪгли подражать наруж-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4