18Г всегда впрочеыъ нравственное. Со времени менестрелей и трубадуровъ, вошло въ привычку воспѣвать красоту женщинъ. Этотъ обычай перешелъ потомъ къ стихотворцамъ. Во время Людовика ХГѴ женщины, во Франціи, были, такъ сказать, властію, хотя и не отличались нравственною красотою; приЛюдовикѣ XV, при всей красивой условной обстановкѣ общества, явный развратъ, перешедшій отъ двора и въ средніе круги, еще болѣе ободрялъ и поклонниковъ и стихотворцевъ не скрывать своихъ притязаний на женскую благосклонность. Но это все еще не было сентиментальностію, Руссб, своею Элоизою, возбудилъ въ сильной степени чувствительность; Гёте, своимъ Вертеромъ, довелъ ее до какого-то тревожнаго, почти неестественнаго ^іувства; сочиненія Стерна, отчасти понятыя превратно, то-есть слишкомъ литерально, довершили подготовленное прежде: слабость сердца, слезливость сдѣлались какимъ-то необходимымъ состояніемъ чувствительнаго сердца. Вотъ происхожденіе этаго повѣтрія сентиментальности, которая, какъ всѣ новизны, перешлакъ намъ изъ Франціи и была у насъ, такъ сказать, литературного модою, въ первое десятилѣтіе нынѣшняго вѣка, конечно не между первыми талантами, а между писателями второкласными. Эта сентиментальность была—какъ быопредѣлить ее?—чувствительность натянутая, накликанная и совсѣмъ не моральная: подъ ней, безсознательно для тогдашнихъ писателей, скрывалась тонкая чувственность;въ области человѣческихъ чувствованій это было нѣчто совершенно ложное и достойное посмѣянія. Я говорю здѣсь объ ней только для того, чтобы представить одно изъ направленій литературы, современнойКнязю Долгорукому, какъ черту обстановки, окружавшей его въ зрѣлую пору егодѣятельности. Но самого его, воспѣвавшаго тоже женщеішіатіітіі тятат»*^
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4