b000001934

— 30 — учившихся грамотѣ, если бы между этими объясненіями не встрѣчалось са- мыхъ превратныхъ понятій, свидѣтельствуюп],ихъ о наивности древие-рус- скихъ грамотныхъ людей. Напримѣръ: «В. Что у Спасителя на вѣнцѣ: о5- 0. Н? Отв. ^ — отъ небесъ пріиде во своя и свои его не пріяша. О — Они его не познаша. Н — На крестѣ его распяша. — В. Что у Богородицы подпись /И. Р- О. ][1 Отв. /И — Марія, Р — роди, д. — Фарисея, іг — учителя». Эти и другія простонародный толковаиія были вносимы и въ Иконопис- ный Подлинникъ, но, при нихъ помещались и наотояи(ія, истинныя объясне- нія: такъ что внимательному читателю всегда можно было усвоить себѣ луч- шее. Напримѣръ, въ Сборномъ подлинникѣ Графа Строганова, сначала пред- лагается истинное толкованіе, а за тѣмъ прибавлено: «нѣцыи же толкуютъ ихъ сице: од — отъ небеси сошедъ, во своя пріидохъ. О — Они же мя не пріяша. Н — На крестѣ мя пригвоздиша». Въ другомъ, тоже Сборномъ Подлинникѣ, принадлежащемъ тоже Графу Строганову: «/ИР 0)[. Се есть подпись образу Нресвятыя Богородицы; по гречески глаголется: Митерш (зіс) Ѳеу, а словенски толкуется: мати Богу, а не Мауѳа, яко же нѣцыи мнятъ». Послѣ приведенныхъ мною фяктовъ, почитаю совершенно лишнимъ вхо- дить въ доказательство той мысли, что наша древне-Русская Азбука, не смотря на ограниченное и наивное пониманье вещей, не лишена была по- этическихъ и художественныхъ интересовъ, какъ бы смутно интересы эти ни принимались, и конечно не малолѣтными только, но и, безъ сомнѣнія, взрослыми учениками. 7) Указавъ на обширное вліяніе апокриФической Бесѣды на древне-Рус- ское образованіе, прослѣдивъ тонкія нити, которыми этотъ памятникъ нашей литературы связывается съ интересами поэтическими и художественными, и наконецъ усмотрѣвъ вліяніе его даже на первоначальное обученіе грамо- тѣ, мы можемъ теперь объяснить себѣ, почему былъ такъ распространенъ онъ между нашими предками во множествѣ сборниковъ, то въ сокращен- номъ видѣ, то съ различными прибавленіями. Еще и теперь кое гдѣ въ захо- ду стьяхъ обширной Руси можно встрѣгить грамотнаго мужичка, который, пробавляясь этою занимательною Бесѣдою, поучается изъ нея по своему по- нимать міръ и исторію человѣчества, символически объяснять себѣ явленія природы и всемірныя событія, толковать изображенія на иконахъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ все болѣе и болѣе свыкается съ тѣмъ поэтическимъ міромъ ду- ховныхъ стиховъ, которые поетъ ему странствующій пѣвецъ, слѣпой ста- рецъ, смутно блуждающій своимъ воображеніемъ въ томъ же наивномъ, уже чуждомъ для насъ мірѣ апокрифической Бесѣды.