—297 — тые, примыкая no существу къ этому взгляду, вносятъ въ нее дальнѣйшее расширеніе, смотря на Мельникова, какъ на художника-этнографа и этимъ расширеніемъ въ тоже время съз^живаютъ значеніе Мельникова. Первымъ по времени разборомъ произведеній Мельникова, разборомъ общаго характера, была рѣчь извѣстнаго Д. И. Иловайскаго, произнесенная историкомъ въ засѣданіи общества любителей Россійской словестности по случаю тридцатипятилѣтняго юбилея Мельникова. Какъ рѣчь специфическаго назначенія, приноровленная къ извѣстному случаю, совмтЬщающая въ себѣ и біографическія данныя, она только едва— едва намѣчала основные пункты творчества Мельникова, выдвигая главнымъ образомъ національные элементы въ литературной характеристикѣ писателя. Иолный обзоръ трудовъ Мельникова представилъ только одинъ Орестъ Миллеръ въ своемъ извѣстномъ сочиненіи: „Рз^сскіе гшсатели послѣ Гоголя". Но—посправедливому замѣчанію г. Венгерова— работа профессора-народника есть ничто иное, какъ пересказъ сочиненіи Мельникова и—добавимъ —пересказъ со всѣми характерными особенностями критика-лектора —вялымъ изложеніемъ, отсутствіемъ яркихъ характеристикъ, съ пересыпаемыми порою замѣчаніями моралистическаго содержанія. Миллеръ только кое-гдѣ даетъ поясненія къ произведеніямъ Мельникова, въ общихъ наброскахъ пытается—только пытается — вскрыть общественно-историческое значеніе произведеній Мельникова, По поводу напр. „Старыхъ годовъ", вещи и теперь еще не утратившей смысла, Миллеръ говорилъ такъ: „къ особой исторической группѣ должны быть отнесены большіе очерки „Старые годы" и „Бабушкины разсказы". Въ нихъ оживаетъ передъ нами ХѴШ вѣкъ со всею его европейски-азіатскою двуличностью. Затѣмъ идетъ безнадежно-тоскливый пересказъ самой повѣсти и въ самомъ концѣ Мельниковъ обобщаетъ свои выводы: „такова эта страшная повѣсть — вполнѣ историческая по своему основному смыслу. Она представляется намъ ужаснѣе или по крайней мѣрѣ гнуснѣе исторіи Ивана Грознаго, этой волчьей головы, какъ называлъ его Хомяковъ. Тамъ, по крайней мѣрѣ, были воспоминанія прежней славы, были наконецъ, и потомъ другіе проблески государственнаго ума, не вышедшаго окончательно изъ-подъ власти чего-то идейнаго. Тамъ все-же порою дѣйствовала опоминающая и приводящая снова въ себя сила сознанія своей міровой отвѣтственности— отвѣтственности передъ Богомъ, да передъ лѣтописью съ ея „Божьею правдою". А тутъ ничего, рѣшительно ничего, кромѣ совсѣмъ безъидейной вполнѣ животной своей руки владыки" Въ этихъ словахъ заключена вся одѣнка „Старыхъ годовъ", между тѣмъ—no мнѣнію пишз^щаго эти строки—повѣсть заслуживаетъ болѣе глубокаго изученія, сравненія съ другими однородными произ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4