— 169 — 145. С.-Петербургь. 31 декабря 1825. Любезнѣйшіе друзья! Дай Богъ вамъ и намъ хорошаго новаго года! Будьте здоровы и благополучны въ теченіе 1826 года! Обнимаемъ васъ нѣжно, всѣхъ, отъ мала до велика. Душевная лихорадка моя еще песовсѣмъ прошла, то-есть, экзальтація, произведенная чрезвычайными обстоятельствами. Чего мы, Карамзины, лишились въ Александрѣ, того уже никто не можетъ возвратить намъ. Вы, милый князь, говорите о щтвычкѣ моей: я говорю о свычкѣ души съ душою. Не было во мпѣ ослѣпленія, но было много любви, которую столько люблю! Можно ли читать безъ умиленія, чтЬ нишутъ объ Александрѣ умнѣйшіе французы и англичане? Намъ лучше безмолвствовать краснорѣчиво. Отъ русской фабрики меня тошнитъ. Я не напишу ни слова: развѣ скажу что-нибудь въ копцѣ ХП-го тома, или въ обозрѣніи нашей новѣйшей Исторіи — черезъ годъ или два, если буду живъ. Иначе поговорю съ самимъ Александромъ въ ноляхъ Елисейскихъ. Мы многаго не договорили съ нимъ въ здѣшнемъ свѣтѣ. Сколько горести и безпокойства въ семействахъ. Еще не имѣю точнаго, яснаго понятія объ этомъ и зломъ и безумномъ заговорѣ. Бѣроо то, что общество тайное существовало, и что цѣлію его было ниспроверженіе правительства. Отъ важнаго къ неважному: многіе изъ членовъ удостоивали меня своей ненависти, или по крайней мѣрѣ не любили; а я, кажется, не врагъ пи отечеству, ни человѣчеству. Слышно, что раскаяніе нѣкоторыхъ искренно и полно. Бѣдныя матери, жены, дѣти, младенцы! Не имѣя никакого политическаго вліянія, молюся за Россію. Богъ спасъ насъ 14 декабря отъ великой бѣды. Это стоило нашествія французовъ: въ обоихъ случаяхъ вижу блескъ луча какъ бы неземнаго. Опять могу писать свою Исторію: живъ, живъ, . курилка! Нѣжно обнимаемъ васъ за предложеніе намъ вашего городскаго и сельскаго жилища. Иногда дѣйствителыю думаю о Москвѣ, о Дрезденѣ для воспитаиія дѣтей, о берегахъ Рейна; но прелюде хотѣА ^1, м . .Лт" ■ вк-іл ■■{ . . Л л . 'ѵ А ■> ■ л *
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4