b000001647

люди этой культуры начинали чувствовать себя в трагиче- ской изоляции. Так был замолчан Тютчев. Так Тургенев фатально столкнулся с молодой редакцией «Современника» и вынужден был отступить. А питомец усадьбы с гувернант- ками и французскими дневниками, вольтерьянец-гедонист Писарев добровольно оказался в чужом стане, — барин на службе разночинской идеологии. Никитин, Помяловский, Решетников, Глеб и Николай Успенские в шестидесятых годах владели думами читателей не меньше, чем Тургенев или Толстой. Вчерашние провинциальные семинаристы, два- дцатипятилетний Чернышевский и двадцатилетний Добро- любов, сегодня властно правили столичной журналистакой. И когда на могиле Некрасова в ответ Достоевскому по- слышались крики, что Некрасов выше Пушкина, — это дру- жно кричали провинциалы, прибывшие завоевывать сто- лицу. В осознании этого борения столицы с провинцией необ- ходимо сделать еще одно усилие и договорить до конца. Мы делим писателей XIX века на столичных, усадебных, провинциальных — по литературным признакам, по материа- лам их творчества: языку, образам, бытописи, лиризму и т. д. Но выше мною уже намечались постепенно иные приметы — социальные. Сразу понятно, что писатели-уса- дебники суть дворяне. Менее ясно, что столичные писатели, урбанисты, это — представители буржуазии. В неясности здесь повинна и сама жизнь, не создавшая в России таких четких социальных и идеологических буржуазных форм, как на Западе. Но виновата и наша литературная и историче- ская мысль, привыкшая к дуалистическому пониманию со- циально-литературного процесса XIX века, видевшая в нем только две струи: барскую и разночинскую. Старая бур- жуазная литература была не осознана, не замечена, и толь- ко теперь, с огромным опозданием, Гончаров водворяется, по почину П. С. Когана и В. Ф Переверзева, в свою со- циальную среду. Новейшая буржуазная культура, рафиниро- ванно-столичная, культура «Весов», «Старых годов», «Апол- лона» — еще ждет своего историка-социолога. Что касается провинциальной культуры, то совершенно ясно, что она 57