b000001427

Ибо, есди доброжелатели одного изъ боицовъ увидятъ, что ему дѣлается какая-нибудь обида, то тотчась бѣгутъ для отраженія этой обиды; то же дѣлаетъ и другая сторона, — и такимъ образомъ между ними происходитъ схватка, интересная для зрителей, потому что дерутся въ потасовку, кула- ками, батогами и дубинами съ обожженнымъ концомъ». Вще болѣе, чѣмъ это поле суда, притупляла человѣческія чувства жестокость публичнаго на- казанія. По словамъ Флетчера, «различные виды употребляемой у нихъ смертной казни суть: повѣшеніе, обезглавливанье, умерщвленіе ударомъ въ голову, утопленіе, погруженіе зимою подъ ледъ, сажаніе на колъ и т. д. Но болыпею частью преступниковъ, приговоренныхъ къ смерти лѣтомъ, не казнятъ до зимы: тогда убиваютъ ихъ ударомъ въ голову и пускаютъ подъ ледъ. Это разумѣется о простолюдинахъ».. О воспитательномъ значеніи просвѣщенія и говорить нечего, потому что въ разсматриваемое время о русскихъ школахъ сохранились только одни воспоминанія. Въ Стоглавѣ мы находимъ дюбопытныя тому доказа- тельства. «Святители истязаютъ (спрашиваютъ)» кандидатовъ въ священ- ство, «почему они мало умѣютъ грамотѣ, и они отвѣты чинятъ: «мы де учимся у своихъ отцовъ, или у своихъ мастеровъ, а индѣ де намъ учи- тися негдѣ, колько отцы наши и мастеры умѣютъ, по тому и насъ учатъ». « А отцы ихъ и мастеры, — поясняетъ Стоглавъ — сами потому же мало умѣ- ютъ и силы въ божественнемъ писаніи не знаютъ, да учиться имъ негдѣ. А прежде сего, вспоминаетъ авторъ Стоглава, — училища бывали въ Рос- сійскомъ царствіи на Москвѣ и въ Великомъ Новгородѣ, и по инымъ градомъ многое грамотѣ писати и пѣти, и чести учили, потому тогда и грамотѣ гораздыхъ (искусныхъ) было много, но писцы, и пѣвцы и четцы были по всей земли и до днесь славны»... Писавшій лѣтъ сорокъ спустя послѣ Стоглаваго собора Флетчеръ разсказываетъ объ экзаменѣ, который онъ произвелъ одному русскому епископу. Изъ разсказа этого мы узнаемъ, что даже самые образованные люди того времени не шли дальше «чтенія безъ разумѣнія». «Въ Вологдѣ, — разсказываетъ Флетчеръ, — я далъ епископу св. Писаніе на русскомъ языкѣ, открывъ первую главу Ввангелія отъ св. Матѳія. Онъ принялся читать весьма хорошо. Тутъ спросилъ я его прежде всего, какую часть св. Пи- санія онъ прочелъ теперь. Онъ сказалъ, что не можетъ сказать навѣрное. — Сколько было евангелистовъ въ Новомъ Завѣтѣ? — Онъ сказалъ, что не знаетъ. Сколько было апостоловъ? — По его мнѣнію, 12 и т. д.» Подобное просвѣщеніе, конечно, не могло очищать душу отъ выше описанныхъ язвъ, еслибы даже мы допустили, что народныя массы были причастны такому просвѣщенію. Но тамъ, гдѣ царь «не умѣлъ і л рамотѣ» (Борисъ Годуновъ), едва ли она была доступна рабамъ. Церковь въ ХУІ — XVII вв., несмотря на замѣтныя исканія среди нѣкоторыхъ ея чадъ, недовольныхъ «поисшатавшимися обычаями», мало содержала въ себѣ живыхъ и творческихъ сипъ, которыя могли бы въ огнѣ вѣры, въ горячемъ порывѣ къ высшему началу любви, отрицающему раб- ское угнетеніе, отвлечь и очистить душу раба отъ разлагающаго вліянія соціально-политическои дѣйствительности, какъ это было въ первые вѣка іоз