b000001325

Издали. Великій анекдотъ. 37 скаго въ немъ проходитъ равнодушно, и даже со- жалѣя: всѣмъ бы хорошъ Толстой, одна неудача — былъ русскій! . . угораздктъ же! . . To и дѣло при- ходится слышать словечки: — Почему вы, русскіе, Толстого объявляете своимъ? Онъ гораздо больше еашъ, чѣмъ вашъ. Мы его вамъ не уступимъ. Еще вчера было мнѣ преподнесено: — А послѣднюю строчку свою Толстой напи- салъ по-французски. — Такъ что же? Почему вы это подчерки- ваете? — Потому, что, если человѣкъ, въ предсмерт- ныя минуты, важнѣйшія, отвѣтственнѣйшія минуты жиэни — мыслитъ' на чужомъ языкѣ, значитъ языкъ этотъ близокъ для него столько же, сколько родной, — такое же оргавическое и прямое орудіе непосредствіенной мысли. ==-* Допустимъ. Но что же изъ этого слѣдуетъ? — To, что Толстой — совсѣмъ не такой ужъ цѣльный монолитъ русской самобытности, какъ стараются доказать намъ тамъ, у васъ въ Россіи, но прямой продуктъ нашей, европейской культуры, и хотя воевалъ онъ съ нею всю жизнь, но создали- то его изъ славянскаго хаоса и органически сло- жили мы, европейцы, а не вы, русскіе земляки. Словечки оскорбительныя, а приходится на нихъ молчать, ибо — что же возразишь, когда зажима- етъ тебѣ ротъ заранѣе предчуБствуемый упрекъ. — Да вы тамъ, въ Россіи, даже не добились еще права читать-то его, «вашего» Толстого! «Кто работаетъ, тотъ и хозяинъ», — устано- вилъ хорошую пословицу Нилъ въ «Мѣщанахъ». Какой народъ читаетъ автора, тому авторъ и при-