b000001325

160 Мутные дни. тоже была жидовіка. Онъ не зналъ, кто она была, даже не помнилъ ясно лица, помнилъ только про- клятое природою дряблое тѣло и противный смѣхъ, — но было почему-то нужно думать такъ, какъ думалъ онъ: «Она была тоже жидовка». «Ну, и — рр-разъ!» И, по обыкновенію, — сейчасъ же крокодиловъ плачъ: «Онъ смоітрѣлъ на тѣло у своихъ ногъ, и хо- тѣлось плакать, но руки его, волниетыя, тряскія, не-- зависимо отъ того, что ему хотѣлось, объ это са- мое тѣло вытерли шашку и спрятали ее въ нож- ны . . . Ноги дрожаліи, и шаги были, какъ у пьянаго, но онъ уже не чувстБоеалъ, что боленъ». Вылѣчился, душечка! нашелъ рецептъ! . . Фу, ты, гадина, безпросвѣтная гадина какая! . . Полагаю, что для характериістики плачущаго крокодила двухъ эпизодовъ этихъ достаточно. Те- перь вступаетъ въ очередь начальный первый во- просъ: зачѣмъ же гадину сію г. •Сергѣевъ-Ценскій въ перлъ творенія возводитъ и, въ качествѣ таково- го, вывозитъ на книжную ярмарку? Мы видѣли, что это не обличеніе и не сатира. Мы ввдѣли, что это не «человѣческій доку- ментъ», печатаемый какъ художественная иллю- страція иввѣстнаго типа невр-астеніи. Соціалыно-дидактическихъ цѣлей г. Сергѣевъ- Ценіскій избѣгаетъ въ творчествѣ своемъ, какъ злѣйшей ереси. Самъ еще не такъ давно объяв- лялъ о томъ urbi et orbi въ «Лебедѣ». Что же остается? Чиістое художествю? Искус- ство для искусства? Равнодушная все-природная любовь, одинаково тщатеяьная въ творчествѣ тѣла Фрины и вонючей железы у хорька? Прбсто пред-