ее на разночинный «большак». Она, действительно, сумела порвать со своим барским прошлым и зажить новой жизныо замужем за сцном конюшего —медиком Ефремом. Ее идеологшеский разрыв со своей социальноі средой показан уже в I главе романа. Итам сказано, что она читает старый «Русский вестник» за 1866 г., где напечатана глава «известного романа, «где герой встречается в погребке с пропойцей-чиновником, слушает его потрясающий рассказ»88, а через несколько страпиц Элиз и называет этот роман: «Преступление и наказание» Достоевского 69. Роман читается на ночъ от бѳссонницы; ее мучили «дикие отрывочные сны», ее нреследовали «картипы», совершенно несвойственные тойу, чем она жила и к чему привыкла». Но она участвовала в них. И личность ее раздваивается. Одна ее половина —была Элиз, а другая —«глубоко несчастная девушка с светдьши покорными глазами, с кроткою и страдальческою улыбкой, слабенькая, худенькая, одним словом, —Сопя Мармеладова». В «несообразном сне» она видит себя на блестящем балу, где ее ждут. Но онаужасно смущена, потому что является туда в совершенно измятом и изодранном туалете. Эстрада, шум, движение, море звуков. Звуки скрипки и рыдающая пота виолончели. «Это,непременно, —Сопя» —думает Элиз... В торжественпых трагических аккордах прославляли страдание и жертву. Вызывают Элиз. У ног ее — бледный молодой человек говорит: «He тебё поклѳняюсь —поклоняюсь страданью твоему великому». Из рук брата она берет венок с шипами: «острые шипы вонзаются в пальцы». ..«В холодном поту, с лихорадочною дрожью во всем теле, она проснулась». 70 От Достоевского Эртель берет не только указанные приемы изображения мистическпх переживании нерсонажей. Изображая нроцесс обуржуазивания страны, хотя быи сдеревенскоусадебной колокольни, Эртель вынужден дать не только картину старых и новых Кпяжих Лип, но и контуры города. Они у Эртеля чрезвычайно бледны. Но даны в стиле строго реалистических анологичных описапий ДостоевскогоГ «Принятие» буржуазного строя у Эртеля происходило сложным путем —и через наблюдение над реально изменяющимися социальноэкономическими условиями жизни й через обильное чтение (недаром многие из его героев —весьма «кпижные» люди). Но все пути вели его к одному —уяспению и признанию неизбежности социально-исторического процесса. Это-то признание заставило его в конце 80-х гг. отказаться от остатков народничества и, но крайней мере «логпчески», признать благотворность и прогрессивность восходящей буржуазии. Начипая с середины 80-х годов, Эртель в дневнике и письмах постоянно указывает на необходимость считаться с исторической перспективой при решении тех или иных социальных вопросов. Только историко-относительный —мы бы сказали диалектический метод —может служить надежной базой для- выработки миропонимания. Резко и четко формулирует Эртель эти мысли в самом конце еще 80-х гг., начале 90-х годов, т. е. в годы создания своих двух крупнейших романов. В письме к В. В. Лесевичу он пишет о Л. Толстом: «Я с ним расхожусь там, где он сходит с исторической почвы, где' Ш
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4