— 589 — дома своя обезьяна, жена злообразыая. Многая помощь бѣсамъ въ жеискихъ клюкахъ (т. е. хитростяхъ). Встрѣтилъ я льва на пути; а разбойника на распутыг. и того и другаго избѣжалъ; а отъ злой жены не могу утечи. Еще сказано: лучше козу малую имѣть въ дому, нежели дочь взрослую; малая коза, по селищу ходивши, молоко домой припесетъ ; а великая дѣвица, поулицѣ ходивши, срамъ принесетъ великій, не только отцу и матери, но и всему роду. Доброумный мужъ, какъ добрый пооадникъ въ городѣ; а злоумный мужъ, какъ злой посадникъ. Добрый сынъ у отца—ястребъ добрый; а злой сынъ у отца —злой ястребъ, не ло&чивг. Добрая дочь къ дому, какъ доброумный гость; а дочь злая, какъ злоумный гость. Сноха добрая —какъ медъ въ устахъ; а сноха злая, какъ червь въ зубахъ. Зять добръ, какъ добрый сынъ милый, а зять золъ, какъ немилый пасьшокъ. Жена злая, кротима —высится, а біема — бѣсится. Если имѣетъ мужа боярина, не перестаеть день и ночь острить слова на убійство, какъ Иродіада. Еслп имѣетъ мужа убога, то иа гнѣвъ и ссору поостряетъ его. Если вдова, то сама собою всѣхъ укоряетъ н истязаетъ. Всякаго зла злѣе злая жена\ И Бога не боится, и священника не усрамляется, и сѣдины не чтетъ. Если и убога. то злобою богата. Всякаго укоряетъ и осуждаетъ, и клянетъ, п иопираетъ». Такъ оканчивается эта любопытная характерпстика древне-русской жен- , щины. Удивительно, какъ' мало во всемъ этомъ человѣколюбиваго, хриотіанскаго снисхожденія къ человѣческой немощи и слабости! Какъ мало вѣры въ чиототу и невинность даже собственнойдочери! И что за постоянное подозрѣніе какой-то тайной, губптельной, все разрушающей злобы въ созданіи, столь нѣжномъ и слабомъ, какъ женщина! И чѣмъ женщина прекраснѣе, тѣмъ спльнѣе это темное подозрѣніе, тѣмъ безпощаднѣе порицаніе!Съкакою-тозатаенною досадой смотритъ сочинитель этого слова. на красоту женскую.Будто самое зло и содержптся преимущественію въ красотѣ, какъ губительный ядъ, въ той очаровывающеп всѣхъ красавицѣ, которую, будто бы, нарочно съ юныхъ лѣтъ кормили только ядомъ, чтобы потомъ, представивъ ее Македонскому завоевателю, отравить его даже однимъ ея поцѣлуемъ. Итакъ, нравственное чувство стариннаго русскаго грамотника, ие развитое человѣколюбіемъ, и, односторонне направленное, не могло совмѣститься съ чувствомъ изящнаго: потому что красота состоитъ столько же въ духовномъ, сколько и во внѣшней Формѣ; а онъ, ни во что ставя Форму, не умѣлъ по достоинству цѣнить и духовнаго ея содержанія. Слѣдствія такого воззрѣнія, противнаго эстетическому, а съ тѣмъ вмѣстѣ и нравственному чувству, оказались вредными для нашей литературы и для читающей публики особенно въ XVII столѣтіи. Когда, подъ вліяніемъ поль-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4