— 456 — биной Книгѣ Владиміру предшествовалъ Волотъ. Каково бы ни было фолологическоѳ и историчеокоѳ отношеніе Волота къ Бемтамъ, Бильцамъ или Волчкамъ, и къ сѣвернымъ Вѵлъттамъ, прославленнымъ въ Вилътш-Сагѣ, но во воякомъ случаѣ слово Волотг, и въ древнемъ; и народномъ русскомъ языкѣ означаетъ великанщ олѣдовательно, уже по самому значенію овоему, Болотъ принимался народомъ въ смыслѣ героя, полубога, оущества сверхъестественнаго, какими обыкновенно въ миѳологіи разумѣются великаны. Прозванъ онъ Волотовичетъ, по той же причинѣ, почему эпическіе герои очень часто называются по имени своихъ отцовъ; такъ въ польокихъ преданіяхъ у Крака и отецъ назывался Кракомъ. Это самое обыкновенное раздвоепіе эпичеокаго идеала на двѣ личности. Герою хотятъ вымыслить отца: удобнѣе и легче всего этому поолѣднему дать тоже имя, какое имѣетъ и самъ герой. Такъ получилъ свое имя и Волотъ Волотовтъ. Въ извѣстномъ стихѣ о Голубииой Книгѣ видновѣкоторымъ образомъ примѣненіе старобытнаго предавья къпросвѣщенію Руси книжнымъ ученіемъ. Потому на первомъ планѣ является символическая Голубшая Шша, о котороіі въ «Повѣсти града Іерусалима» вовсе нѣтъ и помину. Въ народномъ отихѣ, Владиміръ, какъ представитель своихъ новообращенныхъ въ христіянство подданныхъ; поучается у Давида Іессеевича, и только по затѣйливости его вопросовъ можно было догадаться, что онъ загадываетъ своему собесѣднику загадки; но полнаго и настоящаго прѣнія или состязанія въ мудрости загадками нѣтъ; потому что Владиміръ только спрашиваетъ, а Давидъ только отвѣчаетъ. Это уже обращеніе въ риторическіи, поучительныи діалогъ, . это уже позднѣйшее риторическое искаженіе древнѣйшаго эпичеокаго мотива, состоящаго во взаимномъ состязааіи загадками, —мотива, который сѳставляетъ оущеотвенное отличіе «Повѣоти града Іерусалима» отъстиха оГолубиной Книгѣ. Въ этой повѣсти, сішчала загадываетъ загадки Волотъ Волотовичъ Давыду Іессеовичу, предлагая ему объяснить сновидѣніе; потомъ Давыдъ спрашиваетъ Волота о началѣ міра; за тѣмъ опять Волотъ загадываетъ Давыду о первенствѣ различныхъ предметовъ, и наконецъ Давыдъ задаетъ Волоту, по видимому, самыіі трудный вопросъ, уже не о прошедшемъ и не о настоящемъ, а о будущемъ, именно о страшномъ судѣ. Въ этомъ чередовапіи вопросовъ и отвѣтовъ, въ этомъ взаимномъ соотязаніи замѣчается нѣкоторып порядокъ. Сначала предлагается объяснить сновидѣвіе, какъ обыкновенно начинаются сновидѣніемъ многія эпическія произведенія; потомъ говорится о первобытныхъ судьбахъ міра, какъ бы изъ области народной космогоніи; далѣе о чудесахъ и великихъ, первенствующихъ предметахъ на всей землѣ, и наконецъ о послѣднемъ, судномъ днѣ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4