ограничивалась языкомъ. Онъ былъ не внѣшнимъ только выраженіемъ, a сущеотвенною, составноючастьютой нераздѣльнойнравственнойдѣятельности цѣлаго народа, въ которой каждое лицо хотя и принимаетъживое участіе, но не выступаетъ еще изъ сплотной массы цѣлаго народа. Тою же силою, какою творился языкъ, образовались и миѳы народа, и его поэзія. Gooственное имя города или какого-нибудь урочища приводило на память цѣлую сказку, сказка основывалась на преданіи, частьюисторнческомъчастью миѳическомъ; миѳъ одѣвался въ поэтическуюФорму нѣсни, пѣснь раздавалась на общественномъ торжествѣ, на ниру, на свадьбѣ, или же на похоронахъ. Все шло своимъ чередомъ; какъ заведено было испоконъ-вѣку : та же разсказывалась сказка, та же пѣлась пѣсня и тѣми же словами, потому-что изъ пѣсни слова не выкинешь; даже минутныя движенія сердца, радость и горе, выражались не столько личнымъпорывомъ страсти, сколько обычными изліяніями чувствъ — на свадьбѣ, въ пѣсняхъ свадебныхъ, на похоронахъ въ причитаньяхъ, однаждынавсегда сложенныхъ въ старину незапамятную, и всегда повторявшихся почти безъ перемѣнъ. Отдѣльнои личности не было исходаизъ такого сомкнутаго круга. Языкъ такъ сильно проникнутъ стариною, что даже отдѣльное рѣченіе могло возбуждать въ Фантазіи народа цѣлый рядъ представленій, въ которыя онъ облекалъ свои понятія. Потому внѣшняя Форма была существеннои частью эпическоимысли, съ которой стояла она въ такомъ нераздѣльномъ eдинcтвѣ^ что даже возникала и образовывалась въодно и то же время. Составленіе отдѣльнаго слова зависѣло отъ повѣрья, и пѳвѣрье, въ свою очередь, поддерживалось словомъ, которому оно давало первоначальное происхожденіе. Столь очевидной, совершеннѣншей гармоніи идеи съ Формою исторія литературынигдѣ болѣе указать не можетъ. Изъ обширной области баснословныхъ преданіи остановимся на языческомъ вѣрованіи въ стихіи, получившемъ какъ въ жизнп, такъ и въ языкѣ столь пшрокій объемъ и важное значеніе. Такъ-какъ предметъ получаетъназваніе отъ впечатлѣнія, производимаго имъ на душу, то весьма-естественно однимъ и тѣмъ же оловомъ могли назваться: вѣтеръ, стрѣла и быстрая птица, потому-что всѣ этипредметыпроизводили ^ы©трое_впечатлѣніе. Такъ въ санскритѣ отъ аду быстрый, скорый, происходитъсъ окончаніемъ га (знач. идущій) —ару-га—собственно «быстро-идущій», и значитъ и вѣтеръ, и стрѣла. Какъ наше орелъ, готское ага, литовское errelis имѣютъ при себѣ въ санскритѣ прилагательное ара — быстрый, такъ и аду (откуда у насъ ясный, какъ свѣтлый, такъ и быстрый), съ измѣненіемъ нёбнаго с въ к? ц} по грамматическому закону; являетоя щ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4