іюдъ полами, да подъ землей, и все пробовали, не найдутъли чего. Купецъ Глотовъ зарылъ у себя въ Охотномъ ряду вина и засыпалъ ихъ землей, потомъ глины наложилъ, а на глинѣ песку цѣлая насыпь. А все же не уцѣлѣли его вина. Охотный рядъ сгорѣлъ, и мало того, что бутылки всѣ перелопапись отъ жара, стекло даже сплавилось. Щупали, щупали мои и ничего не нашли, а что быпо на виду, то взяли; уяеспи мы боченокъ съ водкой, да съѣстныхъ принасовъразныхъ въ кулекъ набрапи. Они сейчасъ алё! (пойдемъ), и понесъ я за ними весь этотъ запасъ въ Хамовники. Пока мы идемъ, они все про Бонапарта толкуштъ: показываютъ на голову и объясняютъ мнѣ, что Наполеонъ у-у-у! что много молъ у него въ головѣ. A я иду, да думаю: «Да будь онъ семи пядей во лбу, чѣмъ онъ васъ кормить-то станетъ? Наши запасы ужъ къ концу подходятъ, а вамъ что-то не видать, чтобъ подвозили. Онъ васъ своимито мозгами не накормитъ». Какъ донесъ я имъ нровизію, они мнѣ сейчасъ изъ того же куля дали болыпои кусокъ рыбы, сахару откололи, чаю отсыпали и вина поднесли. Пришло къ намъ двое, а мы сидимъ за обѣдомъ. Обѣдъ незавидный: щи пустыя матушка сварила, да лепешекържаныхъ напекла; однако наши гости тутъ же съ нами поѣли: ужъ имъ тогда плохо приходилось,—вся провизія подобралась. Потомъ подошли они къ иконѣ и стали что-то говорить, подсмѣиваются и на нее указываютъ. Вдругъ одинъ вынулъ саблю, да хвать Царицу Небесную въ правойглазокъ. Я сталъ креститься и руки къ небу подымаю, показываю имъ, что это наша икона, что мы на нее мопимся, а матушка горько заплакала. Они взглянули на меня, потомъ на мать, да какъ увидали, что она плачетъ, сейчасъ говорятъ: пардонъ! (простите) и вонъ шмыгнули, —значитъ, совѣсть есть. Какъ бывало придутъ, мы ихъ сейчасъ узнаемъ по рѣчи, да по манерамъ и не боимся, потому знаемъ, въ нихъ совѣсть есть. А отъ ихъ союзняковъ упаси Боже! Мы ихъ такъ и прозвали: безпардонное войско, что ихъ ни просьбой, ни слезами не возьмешь. Въ народѣ даже говорили, что ихъ пуля не беретъ. Коли не дѣломъ, такъ ужъ словомъ обидятъ. Что они говорятъ —не поймешь, а слышишь, что ругаются»1), Особенно признательную память оставили по себѣ въ эту мрачную пору главный врачъ Ларрей со своими ассистентами, спасшіе не одного изъ нашихъ оставшихся въ городѣ раненыхъ, затѣмъ —командиры Коленкуръ и Кампанъ, Сейчасъ же по вступленіи въ Москву часть непріятелей окружила на Остоженкѣ и стала грабить толпу обывателей. Подоспѣвшій генералъ разогналъ грабитепей и чрезъ переводчика велѣлъ толпѣ слѣдовать за нимъ. «Звалиего»,—передаетъ пострадавшая купчиха,—«Кольникуръ. Мы обрадовались и пошли. Приходимъ къ Пречистенкѣ. Тутъ непріятелей— видимо-невидимо. Приперли насъ къ рѣшеткѣ дома кн. Голицына такъ, что мы двинуться не можемъ. Кольникуръ крикнулъ, чтобы солдаты посторонились, намъ приказалъ итти въ ворота и самъ въѣхапъ, а за нимъ •) «Московскія Вѣдомости», 1872, № 34' 76
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4