изъ главныхъ очаговъ растущаго національнаго самосознанія и патріотическаго воодушевленія были клубы, благодаря господствовавшему въ нихъ интересу къ европеискои политикѣ. Мысль о борьбѣ съ Наполеономъ зарождалась, какъ оппозиціонная идея, въ головахъ тѣхъ, кого консерваторы честили «стриженными затылками». Она выростала, какъ отзвукъ великой любви къ свободѣ и рѣшенію міровыхъ задачъ, завѣщанной французской революціей. Странно сплеталось недавнее преклоненіе передъ Наполеономъ съ сознаніемъ неизбѣжности борьбы... Ближе къ і8і2-го году появляются эпиграммы на Бонапарта и его сподвижниковъ, патріотическое одушевленіе выливается въ грубыхъ формахъ, потому что свѣтскій лоскъ, тѣсно связанный со всѣмъ французскимъ, казался чѣмъ-то несовмѣстимымъ съ патріотизмомъ. Утонченная культурность считалась иноземнымъ продуктомъ: становясь патріотами, беря русскій тонъ, приближаясь къ «поселянамъ», баре становились нарочно грубыми и разнузданными. Каррикатуры Теребенева, афиши Ростопчина и патріотическіе стишки кажутся созданными другими людьми, не тѣми, кто такъ мастерски писалъ любовные стихи и мадригалы, кто плакалъ надъ «Бѣдной Лизой» и «Марьиной рощей»! Несмотря на взрывъ патріотизма, освободиться отъ всего французскаго было трудно, даже невозможно, и патріотизмъ кажется маской, которую вдохновенно надѣвали и охотно носили, но въ обыденнои жизни снимали и оставались съ прежнимъ чужеземнымъ обликомъ. Возненавидѣть Наполеона удалось послѣ 1807-го года, но возненавидѣть французскій языкъ, парижскія моды и вина было гораздо труднѣе. Англійская путешественница, миссъ Вильмотъ, посѣтившая Москву въ іЗоб году, замѣчаетъ по этому поводу: «...подражаніе французамъ гораздо болѣе удивляетъ въ Москвѣ, чѣмъ въ Петербургѣ, который дѣйствительно служитъ центромъ для всякаго рода иностранцевъ... есть что-то дѣтское въ ихъ нападкахъ на Бонапарта и французовъ, когда они не могутъ съѣсть своего обѣда, если онъ не приготовленъ французскимъ поваромъ, когда они не могутъ воспитать своихъ дѣтей безъ разныхъ искателей приключеній изъ Парижа...» Роль французовъ въ воспитаніи русскаго юношества была громадна, но, кромѣ уже достаточно извѣстныхъ отрицательныхъ чертъ, было и нѣчто положительное въ воздѣйствіи французскихъ воспитателей-эмигрантовъ на поколѣніе, вынесшее на своихъ плечахъ тягость войны і8і2-го года. Москва была центральной биржей, поставлявшей иностранцевъ учитепей во всѣ концы помѣщичьей Россіи. Воспитатели, по большей части набиравшіеся изъ эмигрантовъ, выгнанныхъ революціей, мало соотвѣтствовали своему назначенію, но большая часть родителей не вникала въ тонкости педагогическихъ вопросовъ. Нуженъ былъ французъ—нанимали подходящаго по цѣнѣ. Иногда воспитатель привлекапъ вниманіе барина какимъ-нибудь постороннимъ талантомъ, —игрой на флейтѣ или мастерской дрессировкой собакъ. Въ самой Москвѣ и подъ Москвой, а также и въ высшемъ слоѣ дворянства, воспитаніе дѣтей было поставлено болѣе тщательно, иногда сопровождалось такой щедростью и размахомъ, что является сомнѣніе въ цѣлесообразности такого обилія учителей и воспитателей. л 29
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4