тѣла, но еще болѣе зазорнымъ былъ обычай, позволявшій —«подойти при людяхъ къ дѣвицѣ изъ дворянскаго семейства и, обхвативъ ее за талію, вертѣть, какъ свою служанку!» А другой язвительный вольтерьянецъ еще строже осуждаетъ балы: «Безчеповѣчіе къ музыкантамъ, невнимательность, неучтивость ко всѣмъ не танцующимъ, которые во многихъ домахъ, нѣсколько часовъ сряду, состоятъ въ блокадѣ, запираются непроходимою комнатою и отрѣзываются отъ своихъ шубъ и шинелей: вотъ, по мнѣнію моему, большія неудобства нынѣшнихъ танцевъ» {ijgS г.). Одновременно съ балами стали входить въ моду и концерты, устраивавшіеся на вечерахъ въ частныхъ домахъ. Выступали преимущественно пріѣзжіе иностранцы—скрипачи ивіолончеписты. Старшее поколѣніе страшно увлекалось картами—бостономъ и пикетомъ. Общую программу увесепеній на европейскій ладъ нарушали святки, которыя вся Москва по традиціонному русскому обычаю праздновала съ ряжеными и гаданьями. Вспоминались народныя пѣсни, гаданья и игры; къ барскимъ развлеченіямъ притягивапась и дворня. По Москвѣ разъѣзжапи ряженые, или, какъ въ то время называли—маски. Въ домахъ, принимавшихъ незнакомыхъ масокъ, ставили свѣчи на окнахъ, и это служило сигналомъ. АІосквичи были страшные охотники до всякихъ зрѣлищъ и на все сильно реагировали. Пріѣзжалъ «венеціанскій кабинетъ восковыхъ фигуръ», —вся Москва ѣхала смотрѣть, восхищалась, и даже журналы давали восторженные отзывы. Предпріимчивый нѣмецъ привозилъ физическій кабинетъ и поражалъ таинственными физическими опытами. Очень охотно посѣщали звѣринецъ и считали его поучительнымъ зрѣлищемъ. Въ перепискѣ уже упоминавшагося Булгакова съ сыновьями — есть интересное сообщеніе объ увлеченіи москвичеи воздухоплаваніемъ въ первые годы ХІХ-го вѣка: «... въ Нескучномъ у Калужскихъ воротъ, товарищъ Гар- _лереня Апександръ спустилъ шаръ, а поднявшись очень высоко, отрѣзалъ веревку и спустился благополучно на Дѣвичьемъ полѣ, но попалъ въ прудъ. Все сіе было хорошо, удачно и прекрасно» і). Наивная дѣловитость, съ которой важпый чиновникъ пишетъ о попавшемъ въ прудъ воздухоплавателѣ, необыкновенно характерна для психологіи культурнаго москвича начала ХІХ-го вѣка. Съ юношеской непосредственностью воспринимаетъ онъ всѣ впечатпѣнія окружающей жизни, легко воодушевляется, внимательно наблюдаетъ, ища во всемъ «пищи духу» и ие замѣчая, какъ его любознательность переходитъ въ простое любопытство... Развитое бездѣятельностью и романтическимъ чтеніемъ воображеніе вызываетъ любовь ко всевозможнымъ аллегорическимъ празднествамъ. Чествованіе побѣдъ и героевъ, семейныя торжества и важныя событія, при помощи несложныхъ аксессуаровъ й декорацій, дополняемыхъ подвижнымъ воображеніемъ, превращались въ миѳологическія сцены. Придумывалась цѣлая программа съ появленіемъ геніевъ, музъ, античныхъ '; «Русскій Архивъ», 1889 г., стр. 47. 20
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4