b000001153

№ 9-10. Наше Хозяйство. 135 революцию провел в своем родном селе — как раз в тех местах, которые описаны Златовратским в его «Деревенских Буднях», — в дедовском доме, так что видел я ее не из окна какой-нибудь петроградской или московской редакции, а в самых подлинных низах народных» (стр. 5). Этим громким заявлением Наживин хочет заставить читателя по- верить в правдивость тех фактов, которые приводятся в «Записках о революции». Никто не станет с ним спорить, что он видел революцию, но этого еще мало,— важно то, как и что он видел в революции, и как он ее понимал. Мы уже говорили, что Наживин подошел к революции со стороны обиженного ею обывателя, ущемленного хозяйчика, обанкротив- шегося «вождя народного». Наживин в этом случае является одним из представителей той худшей части интеллигенции, которая раньше считала себя «солью земли», которая распиналась на всех перекрестках о «на- родном горе» и «народном угнетении», которая собиралась сделать рево- люцию если и не в лайковых перчатках, то в чистом передничке. А когда пришла революция, когда на сцену вышли миллионные рабоче-крестьянские массы, с натруженными мозолистыми руками, в грубой залатанной одежде, — и стали все переделывать, перестраивать, переоценивать, не спрашивая совета у былых «народных радетелей», — ^тогда эта часть интелли- генции почувствовала свою пустоту, ненужность и никчемность, а по- чувствовав это — возненавидела революцию и прокляла все свои старые идеалы, которым- десятки лет покланялась и которыми гордилась. В книге Наживина есть такое место; «...Стали расходиться. Уже простившись, от дверей, один из собеседников вдруг обратился к нам: — Господа, а помните-ли вы городового? — ?!? , — ...Помните-ли вы этого скромного труженика, который, часто с огромной семьей, жил в Москве на сорок рублей в месяц в одной тесной комнатушке, который за эти сорок рублей— один фельетон!... — охранял наш покой днем и ночью, обмерзал на морозе, когда нужно, погибал от пули, и никогда не роптал?... — Помним... — отозвались задумчивые голоса. — А помните-ли вы, как в благодарность за все это мы называли его? — Помним: Фараоном. . — И что же, по совести; стыдно? —Пожалуй, немножко и стыдно... — сказал кто-то один. --И немножко хорошо, и немножко слава богу... Ну, прощайте, господа, и помните городового!.. » (стр. 78). Коментарии, как говорится, излишни. После этого становится по- нятным и такое признание Наживина: «Я понял, что буржуа — это не дармоед, который только «пьет кофий да катается на'автомобиле», как старались уверить нас на митингах, а это общественный работник, организатор не за страх, а за совесть народного хозяйства и что стыдиться ему решительно нечего. И настолько хорошо понял я это, что настоял перед своим стариком на необходимости его, скромное теперь, лесное дело переобразовать в торговый с моим участием дом, чтобы развить потом его деятельность, и с полным удо-