европейской драмы, представленной в новой среде, — были лучше^или хуже того, -что давал иноземный текст и сценическая практика. Мало вероятно, что бы жизнь, быт в России эпохи царей Алексея, Петра Г был значительно грубее, чем напр. в Германии и даже во Франции, несмотря на лоск придворной жизни ; но все же этот быт был иной, чем заграницей, а отсюда и то специальное сасЬеІ, которым отмечены и русские переводы иностранных пьес и русские подражания иностранному. И нет сомнения, что не только тексты пьес, попавших на границе XVII и XVIII вв. в русский репертуар, но и самые приемы сценического воспроизведения должны были получить .особое сасЬеі. Достаточно здесь отметить, какая среда поставляла актеров, ^и кто был их руководителем на трудном и совершенно новом, не предусмотренном ходом русской жизни поприще сценической деятельности. Следственно, имея перед собою пьесы упомянутых европейских авторов, отнюдь нельзя думать, что оне предстали пред русской публикой в своем подлинном виде. Чужое, чтобы стать русским, должно было пережить своеобразную обработку, в результате которой из Дон -Жуана де-Виллье в итоге получился „Кедрил обжора", увековеченный Ф. М. Достоевским в „Записках из Мертвого Дома". На заимствованной схеме втечение столетия слишком' — отложился слой бытовых особенностей и понятий воспринявшей чуждый сюжет среды. 21
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4