48 Ф. и. .іішівин глубочайшей выразительности. Пластически все было чрезвычайно замкнуто. Огромная экономия движеігая и жеста. Зато все в тоне, все в музыке и особенно 2-й акт, где Вагнер создал любовный дуэт, равного которому нет во всей оперной литературе, производил впечатление художественной законченности, достигшей предела. Становилось ясным: можно иначе, но лучше нельзя. Вся огромная напряженность великой страсти, которая избыть себя может лишь в смерти, напряженность, воплощенная в единственных по изобретательности, изощренности и своеобразности гармониях, переливалась в голос Литвин. Он становился в ее руках идеальным инструментом для передачи сложнейших чувств, владеющих всем существом Изольды, того, что можно было бы назвать квинт-эссенцией страсти. И внешние данные Литвин здесь, как и в «Кольце Нибелунга», были чрезвычайно у места, ибо казалось, что такие необьтновеннъіе героические страсти не могут помещаться в обыкновенном человеческом теле. Но эти внешние данные были уже гораздо менее у места, когда Литвин пела Эльзу в «Лоэнгрине». В ее Эльзу, угнетенную и обиженную супругами фон-Тельрамунд, никак не верилось. В памяти вставало из Островского: «Кто тебя, Тит Титыч, обидит? Ты самі всякого обидишь!. .» Казалось, при взгляде на такую богатырски сложенную Эльзу, чего проще: подойди к этому самому Тельрамунду, возьми его двумя пальцами за горло. . . туг ему и дух вюн. Но если пластический образ никак не соответствовал представлению об Эльзе, в натуре которой нет ничего героического, шікакой самой элементарной мужественности, зато тут было другое: Литвин показывала, что при наличии высокой школы пения артистка может исполнять любую партию, хотя бы она по своему характеру никак не отвечала природным данным ее голоса. И действительно, мощный стальной звук Литвин и вдруг —обращение к ветеркам, само, как ветерок, легкое, прозрачное, воздушное. Но в этом-то и заключается секрет искусства вокализации, все исключительное уменье Литвин творить своим голосом любые чудеса. Она в Эльзе снимала, так сказать, половішу своей звучности, ничто не напоминало о мощности, о том, что перед вами героическое сопрано, разве только несколько нот в конце дуэта 3-го акта, когда Эльза в последний раз умоляет Лоэнгрина прекратить ее мучения и открыть ей, кто он такой.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4