238 М. В. Ершов рым отличалось обычно изображение на оперной сцене доброго русского молодца. Никакой пышной растительности на лице, ни кольцом завитых кудрей, наоборот, очень простая прическа и небольшая бородка острым клиньппком. А выражение лица с хитринкой, с оттенком лукавства. Чувствовалось; этот наторгует^; только бы побежали его бусы-корабли куда надобно. В русском репертуаре у Ершова была еще одна роль, которой он затмил всех других ее исполнителей на мариинской сцене. Это •—Финн в «Руслане». В смысле внешнего облика ерп'овский Финн■—■ несомненно был самым лучшим из всех, какие существовали, начиная о самой премьеры «Руслана». Об этом можно судить совершенно безошибочно по сохранившимся портретам. Со всех них на вас глядят удивительно» однообразные и удивительно благообразные старцы, украшенные длинными, вовсю грудь, широкими, тщательно расчесанными, бельши бородами, нисколько не волшебники, а предобродушные дедушки, которые вот-вот возьмут да и примутся качать на коленях многочисленных внуков. Этот редкостный шаблон дожил до самого конца XIX века, и я, впервые услышавший «Руслана» в 1893 г., сподобился узреть такого дедушку в лице Васильева 3-го. Следующие виденные мною Фішны были в таком же роде. И только Ершов разрушил шаблон. Его Финн—отнюдь не добродушный дедушка. В' его Финне чувствуется что-то жутко-таинственное, это старый ведун, волхв, всей свочгй наружностью под стать тем обомшелым каімням, среди которых он проводит свою жизнь; у него выцветшие волосы на голове и такая же редкая борода,, и весь он высохший, худой, жилистый. Но самое замечательное у Ершова здесь была музыкальная передача. Действия у Финна никакого нет. Все обаяние этой роли в знаменитой балладе. Многие, даже из числа больших поклонников «Руслана», находили, что она длинна, что вся сцена слишком статична. Но когда услышали ее в исполнении Ершова, стали находить ее короткой. Столь неописуемо здесь совершенство музыкальной декламации. В его передаче баллада сияет нескончаемым рядом тончайших оттенков вьфазительности в каждом слове, не успеваешь за ними уследить и только поражаешься тому, что вещь, столько раз слышанная до Ершова я так, казалось, хорошо знакомая, вдруг предстает в ореоле красоты такой тонкой, какой у нее раньше решительно не было. Т. е. она
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4