и. в. Ершов 237 и в особенности обращение Иоанна к войску в 3-м акте и следующая затем молитва производили захватывающее впечатление. Сцена с матерью во время коронования была полна глубочайшего переживания в тоне и в мимике. С исключительной тонкостью большой вокальной школы пелЕршов очень трудное Ьгіп- <1І8І (в последнем акте. В. русском репертуаре, и особенно Римского-Корсакова, у Ершова были три замечательные роли; Михайло Туча в «Псковитянке», Садко в одноименной опере и Гришка Кутерьма в «Сказавши о граде Кигеже»4 В сцене веча в первой из этих опер голос Ершова дышал исключительной энергией протеста человека из народа, не желающего подчиниться кровавой тирании Грозного и увлекающего за собою толпу смельчаков. Роль, в сущности, небольшая, но в исполнении Ершова выраставшая в цельный и глубоко значительный по своему содержанию образ. А Садко был одним из ершовских шедевров. Это было глубочайшее проникновение и в стиль музыки Римского-Корсакова, расцветившего своего героя яркими красками, и в стиль былины. Садко являлся во всей цельности, широте и непосредственности своей натуры. Какая увлекательная предприимчивость и деловитость звучали в арии «Кабы была у меня золота казна», какой порыв в неизведанную даль во фразе «Пробегали б мои бусыкорабли»! Безгранична была силаі выражения в песне Садко, когда он сидит на камне па берегу Ильмень-озера: «Ой, ты темная дубравушка, расступись, дай мне дороженьку. . .» Печаль, тоска, тяжелая дума человека, которого только что отвергли его сограждане, ничего не понявшие в его стремлениях, выражались через бесподобную корсаковскую мелодию с удивительной проникновенностью в голосе Ершова. Настроение давалось с исчерпывающей полнотой. Невозможно забыть также поразительной широты, с какою Ершовым запевался заключительный номер 4-й картины: «Высота ли, высота ль поднебесная, глубота ли, глубота ль окиян-моря. . .» А потом эта безудержная удаль, поднимающее всех и вся в подводном царстве веселье в фразах величальной песни: «Славен, грозен царь морской со царицей Водяницей, со царевной Волховой молодой! ..» Словам, на каждом шагу эго было исполнение, проникнутое редкой выразительностью и в го же время удивительной простотой и легкостью. И грим у Ершова был здесь очень характерный, далекий от того шаблона, кото-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4