Ф. и. Стравинский 223 эыку, в ярких, сочных интонациях, достигавших предельной выразительности. Комизм омуэыкаленного слова —дело чрезвычайно тонкое —подавался у Стравинского в совершенной художественной форме. И что особенно удивительно, что резко свидетельствует о диапазоне сценического таланта Стравинского, —этот яркий комизм великолепно уживался у него с самым ярким драматизмом. В памяти моей тут же встает еще одна фигура, далекая от мира комического: Олоферн в серовской «Юдифи». Если бы оперный артист мог менять тембр голоса, то лица, несколько дней назад видевшие Стравинского в «Майской ночи», стали бы спорить, будто Олоферн это не он. Настолько полярно противоположны эти фигуры: гоголевский, выхваченный из жизни. Голова, и библейский полулегендарный ассирийский вождь Олоферн. Он играл Олоферна, отнюдь не стремясь к стилизации образа в духе ассирийских каменных рельефов. Он очевидно считал это спорным вопросом: стилизовать всю фигуру и соответственно все движения и все жесты под те изображения, которые дошли до нас в памятниках ассиро-вавилонского искусства. Стралинский был слишком трезвый реалист^ чтобы давать в своем Олоферне ожившую условность ассирийской скульптуры. Он играл его просто, но вместе с тем очень ярко и вьфазительно в каждом движении, каждом жесте. Его внешность была чрезвычайно рельефна: очень смуглое лицо, на котором резко выделялись огромные белки глаз; орлиный хищно изогнутый нос; крупные чувственные губы, приоткрьшавшие ряд ослепительно белых зубов; великолепная ассирийская прическа и такая же борода; руки сухие и жилистые, тело худое и гибкое; весь он казался точно высушенным и опаленным жгучим солнцем его родины; движения быстрые, стремительные, очень энергичные. Ои напоминал собою породистого хищного зверя, и когда он внезапно приподнимался со своего ложа с кинжалом в руке, чтобы броситься на Асфанеза, он и впрямь похож был па какую-то большую хищную кошку, приготовившуюся кинуться на добычу. В соответствии с этой в высшей степени своеобразной яркой пластикой была и вся тональность музыкальной речи, все переходы от необузданного гнева и ярости к внезапно запылавшей чувственности и потом к гордой властности были очень выразительны. Вы видели перед собою живого человека, одержимого чрезвычайно пыл15 Э. Старк—327
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4