І80 Н. и. Фигнер суетлива. Запомнилось, как он после того, как Онегин увлекает Ольгу на котильон, стремительно два раза пробегал взад и вперед по самой авансцене и во всю ее длину. И тем не менее все его исполнение было таково, что надолго приковало к артисту внимание современников, которые не могли даже и предстаівить себе, что Ленский может быть другим. К чести Фнгнера надо сказать, что это достигалось благодаря исключительно музыкальному исполнению им партии Ленского и тем, что артист глубоко проникся стилем Чайковского, сумел понять и прочувствовать переживания и настроения Ленского, найти в своем голосе именно те краски, которые необходимы были для надлежащей передачи теплоты, нежности, всего того мягкого задушевного лиризма, какими проникнута вся партия Ленского. С первой фразы до последней Фигнер проводил всю партию с большой вьфазительностью и особенно тонко пел арию перед дуэлью, которою настолько захватывал публику, что она разражалась неподдельно восторженными рукоплесканиями и неотступными требованиями повторения. Можно сказать, что в музыкальном отношении Фигнер был первым Ленским Мариинского театра, бесконечно превзошедшим своих предшественников. В то же время это была и первая «го русская партия, которую он включил в свой репертуар после вступления в Мариипский театр и в которой у него почти не было дублеров до самого 1895 г., когда Ленского стали петь и Ершов и Морской. До них же представление об опере Чайковского было неразрывно связано с именем Фигнера —Ленского так же, как и с именем Яковлева —Онегина. Затмить здесь Фигнера удалось только' Собинову. Столь же значительный успех имел Фигнер и в роли Германа, которой Он явился первым исполнителем. Эта роль была разучена им под непосредственным руководством самого Чайковского. Образ был воплощен им и в пении и в игре с чрезвычайной художественной убедительностью. Конечно, во внешности фигнеровского Германа не было профиля Наполеона, как это^ требовалось по Пушкину; достаточно было того, что Фигнер решился ради этой роли пожертвовать на некоторое время своей бородой и учинить некоторый компромисс между собою и тогдашнею модою у военных, оставшись при одних усах. Но во всем его в высшей степени экспрессивном исполнении чувствовались «сильные страсти» и «огненное воображение», сказывалось много горячности и
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4