л. г. Яковлев 439 ственный облик, и когда артист выходит на сцену, его нельэя узнать. Таким неузнаваемым оказывался Стравинский, когда появлялся Еремкой, Фарлафом, Спарафучилло, Фальстафом, таков же был Шаляпин в образах Грозного, Бориса, Олоферна, Мефистофеля. Везде с помощью грима лепилась вполне определенная сценическая маска; эта маска вместе с соответствующими движениями создавала тот внешний пластический образ, в котором артист исчезал, и зритель лишь с большим трудом мог, а иногда и вовсе не мог, распознать в нем черты, знакомые ему по фотографиям артиста в жизни. Второй путь более сложный —путь внутреннего переживания, настолько глубоко захватывающий самого артиста, что он даже и без всякой переделки своей внешности становится для зрителя именно тем персонажем, которого он изображает: в чувствах и переживашіях этого персонажа растворяется личное «я» артиста, не до конца, разумеется, ибо остается, во-первых, контролирующее начало, а во-вторых, колорит индивидуальности, который окрашивает все исполнение в соответствующие тона; ну, разумеется, также и тембр голоса, который никуда не спрячешь. Такой второй путь ярко проявлялся, например, у Стравинского в Еремке, у Шаляпина в Борисе, у Ершова в Зигфриде, у Собинова в Ленском; у последігах двух даже без особенного изменения их природного внешнего облика. Таковы четьфе примера необыкновенно полного растворения личного «ял певца-актера в стихия чужого существа. Яковлев не был настолько тонким и чутким художником, чтобы развить в себе эту способность к перевоплощению, да и не владел для того особешіо ярким глубоким драматическим талантом, В смысле внешнего образа он почти везде был довольно одинаков, и когда он появлялся на сцене, мы видели перед собою прежде всего Леонида Георгиевича Яковлева либо во всем блеске своей натуральной красоты, либо чуть-чуть загримированным. Происходило это оттого, что Яковлев, сознавая свою красоту, эксплоатировал ее во-всю, считая, что она ко всякой роли подойдет. Отсюда совершенно одинаковые физиономии у Невера, Эскамильо, Орсо (в «Корделии» Соловьева), Роберта (в «Иоланте» Чайковского), Грязного (в «Царской невесте» Римского-Корсакова), даже у Демона, даже у Петра во «Вражьей силе». Слов нет, если натуральное лицо Яковлева отлично подходило к Неверу, или к Роберту, то уж никак не вязалось ни с купцом Петром, ни с
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4