только в русском, портрет, конечно, остается самой центральной темой. Люди восемнадцатого века были не ■ больше влюблены в свое собственное общество^ чем- герои возрождения; нѳ интерес .к проблемам „человека", пафос рационализма, из Парижа плеснувшего на весь мир, невольно придал лицу изображенного иной характер: именно в XVIII веке мы встречаем впервые в таком масштабе распространенный портрет интимный; „еп (іезЬаЬіПё " . И с другой стороны;" время барокко с его широкими импозантными праздничными .жестами , с архитектурой больших пространств и огромных стен, рассчитанных на столь же огромные полотна, сменилось эпохой, полюбившей уют и миниатюру: грандиозное торжество Короля Солнца сменено галантным маскарадом; и поскольку первое влекло к живописи, где индивидуальность невольно скрыта за позой, за ролью одного из многих (это годится даже для скромных нидерланд' ских групповых портретов), второе —восемнадцативековое —влечет к утверждению личного каприза во внешнем виде, какого-либо изысканного изобретений в костюме, жеста, который неповторим: то -есть к портрету, который помимо интимности утверждает себя и с чисто зрелищной стороны, как фрагмент разнокостюмнрго маскарада, галантного празднества, мишурного апофеоза. Именно потому в XVIII , веке портретисты неизбежно должны были откликнуться и на проблему „фона" портрета по-иному, чем раньше. Правда, 7
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4