b000000760

0ВЩВ ' Запутанность нравственных^ понятій. 281 голодная смерть героя и его детей — явилась бурнымъ проявле- ніемъ таланта, еще не достигшаго внутренняго равновѣсія силъ. Шекспиръ явился пророкомъ молодого поколѣнія, а гетевскій „Гецъ" — произведеніемъ, которое превратило одушевленіе молодыхъ бурныхъ натуръ въ пожаръ. Рейнгольдъ Ленцъ (1750?— 1792 г.), въ своихъ „Замѣткахъ о театрѣ", объявилъ войну всѣмъ вообще' правиламъ искусства; поэтъ, по его взгляду, долженъ творить образы, не связывая себя никакими установившимися законами. Руководимый этою теоріею, онъ сочинялъ свои драмы, изъ кото- рыхъ первая — „Гофмейстеръ" — привела въ восторгъ такъ называе- мыхъ мощныхъ геніевъ.— „Вотъ произведете, запечатлѣнное не- мецкою силою и характеромъ!" восклицалъ Даніэль Шубартъ въ своей „Нѣмецкой хроникѣ" (1774 г.). Но уже по поводу сле- дующая произведенія Ленца „Новый Меноза", въ октябрѣ того же года, Шубартъ выражалъ болѣе правильное мнѣніе, говоря: „для того, чтобы быть оригинальными, они дѣлаются пошлы". Но возбужденіе умовъ въ этомъ направленіи возрастало и не было возможности остановить его. Позднѣйшія произведенія Ленца, равно какъ и драмы Максимиліана Елингера (1752— 1831 г.), горячаго поклонника Руссо, Г. Л. Вагнера, живописца Мюллера и др., представляютъ не только эстетическую, но и нравственную необузданность этихъ мощныхъ геніевъ, яростно ниспровергавшихъ все правила жизни и искусства. Во имя Шекспира провозглашали за правило полнѣйшее отри- цаніе всякихъ правилъ; безпорядочная масса событій группирова- лась вокругъ одного или нѣсколькихъ лицъ; отвратительное или мучительное заступало мѣсто трагическаго и внутренняя связь между волею, дѣйствіемъ и судьбою была порвана. Изображеніе страсти никогда не являлось съ тѣми условіями, какихъ требуетъ искусство; страсть прорывалась волканомъ, часто съ характеромъ звѣрства, не имѣвшаго цѣли; при этомъ пьеса представляла по- токъ фразъ, которыя усиливались вмѣстѣ съ развитіемъ хода со- бытій. Герои стремятся къ чему-то великому, не зная къ чему именно; они исполнены „силы генія", не зная куда ее прило- жить. Ихъ безпокойно къ чему-то стремящееся, крайне безнрав- ственное „я" есть тотъ богъ, передъ которымъ они преклоняются; будучи исполнены тщеславія и самонадѣянности, и при этомъ слабые волею— они оказываются лишенными, при столкновеніи съ действи- тельностью, чувства нравственнаго долга. Нерѣдко читатель испы- тываетъ такое впечатлѣніе, какъ будто онъ попалъ въ толпу сума-' сшедшихъ, которые только-что вырвались изъ сумасшедшаго дома. При более глубокихъ мысляхъ, лежащихъ въ основѣ созданія, ! І