b000000662

Элемент вносят п в «писание бытей» (картины па тему из Библии), где также все изображено, «будто яіивое». И, обращаясь к Плешковичу, Иосиф негодующе восклицает: «Неужели ты скаліешь, что только одним русским дано писать иконы и только одному русскому икононпсанию поклоняться, а от прочих земель икон, не принимать и не почитать?» Иосиф решительно отвергает подобную мысль. Хорошо написанные иконы фряжского происхолгдения наполняют его радостью и восторгом. Эстетический критерий, таким образом, торжествует в «Посланпп» над преданием и догмой. С требованием высокого, вдохновенного мастерства, а также жизненной правды Иосиф подходит и к русской иконописи. Он резко ослждает плоское ремесленничество захолустных «грубописателей», творящих «премудрому иконному художеству поношение и уничилсение». Для него икона не только предмет культа, но и произведение искусства, раскрывающее перед зрителем область прекрасного. Однако прекрасное Иосиф мыслит улге не в плане отвлеченных византийских традиций, к которым упрямо взывает Плешкович, отстаивающий привычную «темновидную» манеру писания ликов. Согласно Иосифу прекрасное неизбежно включает в себя элемент естественности. С востор- гом говорит он о земной красоте, о людях, прекрасных «видением». В связті с этим вопрос о «темновидной» и «световидиой» манерах приобретал глубоко принципиальное значение. Для архаистов ХѴП века смуглота лика была не столько эстетической, сколько догматической категорией. Иосиф ищет живой красоты, он прокламирует близость к природе, стремится уловить многообразие лсизнен- ных процессов. «Где таково указание изобрели, несмыслепные любопрители,— восклицает он в посвятительном послании Симону Ушакову, — которые одною (|іормою, смогло и темновидно, святых лица писать повелевают? Весь ли род человеческий воедино обличье создан? Все ли святые смуглы и тощи были?» Художник прежде всего должен сообразоваться с особым характером изображаемо- го явления. Пишет ли он благовещение, он доллсен изобразить Марию юной девой, — «лицо девичье, уста девичьи и прочее устроение девичье», пишеі ли он ]іождество христово, он должен изобразить «матерь сидящу, отроча же в яслях младо лежащее, а если отроча младо, то как л^е моліно лицо его мрачно и іемнообразно писать? Напротив, всячески подобает ему быть белу п румян\»; в сцене же распятия «пишется образ Христов мертв, с сомкнутыми очами и \вядиіими чувствами»; изображая «живоподобно» пустынножителей, художник есіественно доллген писать их старыми и смуглыми, скудными и умерщвленными, но вправе ли он изображать «мрачно и смугло» просветленное лицо Моисея, сошедшего с горы Синай? Разве не были «видением благообразны» «многие святые муліеска иола и женска», «не была ли прекрасна первого христианско- 10 царя мать благородная Елена царица?» или великомученики Георгий, Вар- вара и др.? Ведь прекрасна бы.іа п целомудренная Сусанна, телесной красотой ко юрой прельстились старцы и «многие таковые древле обретались». «А вот в наши времена, в последнем роде, ты, Плешкович, завещаешь изографам писать образы мрачные и неподоболеиные». «Но не таков обычай премудрого худож- ника. Что он видит или слышит, то и начертывает в образах или лицах и согласно слѵху или видению уподобляет». Ибо «не следует истина за обычаями невеже- ственными, — не без пафоса восклицает і)усский художник, — но обычай неве- жественный должен истине иовиповаться!» Иосиф Владимиров не был одинок в своих эстетических воззрениях. Его лбел{денным единомышленником был знаменитый Симон Ушаков, который в свой черед, быть моліеі,ввиіе косвенного ответа на послание Иосифа, опу- бликовал трактат о живописи: «Слово к .іюботщателям иконного писания» (на- писано до 1668 года). Позднее появилась вторая редакция «Слова» (1680—1690), іоиолненная Карионом Истоминым, плодовігтым писателем и поэтом конца ХѴП— начала ХѴПІ века ^^. Задачи, которые ставит перед собой «Слово», 94